Виталий Безруков - Есенин

Неожиданная есенинская страсть, обрушившаяся на нее, поначалу испугала актрису. Да, он поэт, известный в России человек, но ведь он повеса, гуляка, хулиган! Вокруг него всегда столько женщин, готовых исполнять любую его прихоть. Такой человек не может серьезно и глубоко любить! Но прекрасные стихи, которые он ей посвятил, говорили об обратном. Есенин ухаживал за ней красиво и нежно. Он совсем не походил на других мужчин, у которых только одно на уме: поскорее в постель затащить! Его голубые глаза светились любовью! Каждой встрече с ней радовался как ребенок и был даже несколько застенчив. С лица не сходила улыбка восхищения и благоговения.

И сердце Августы дрогнуло. Поначалу у нее появилась жалость к этому большому ребенку, а потом проснулось и чувство, очень похожее на любовь. Но она все еще боялась признаться ему, да и себе, что желание видеть его ежедневно овладевало ею все больше и больше. А после случая в кабаре «Нерыдай», когда Есенин выручил ее, лихо станцевав танго вместо неявившегося партнера, она почувствовала, что он мог бы стать для нее тем человеком, на которого можно опереться в этой жестокой жизни! Они стали часто встречаться и долго бродить по Москве. Иногда вечерами они заходили в кафе поэтов на Тверской. Сидели вдвоем и разговаривали. Августа чувствовала себя неловко под любопытными взглядами посетителей.

— Мне так стыдно, Сергей! Все на нас глазеют! — пролепетала она, краснея.

— Да и х… — чуть не ляпнул Есенин, но вывернулся: — Да и х-хорошо! Гутя! Пусть все видят мое вдохновение! — погладил он ее руку своей горячей ладонью. — А хотите, махнем завтра за город?.. Побродим по лесу… Осень-то какая!..

Миклашевская нахмурилась.

— Что с вами, Гутя? Вы не хотите?

— Нет, я просто соображаю, смогу ли… свободна ли я?.. Вы меня на концерте представили артисткой Камерного театра, а ведь я ушла от Таирова… Вернее, меня ушли! — призналась она откровенно.

— За что? — удивился Есенин. — Ах, да! Помнится, когда мы впервые встретились после читки «Пугачева», вы говорили: у Таирова в глазах только Коонен… И где вы сейчас?

— В театре «Острые углы», уже начались репетиции.

— Что репетируете?

— Инсценировку по рассказу О’Генри «Кабачок и роза». Двадцать седьмого намечается премьера. Придете?

— Буду, если пригласите! — кивнул Есенин.

— Еще спрашиваете! Буду рада! — зарделась она от радости. — Боюсь только, вдруг не понравится.

— Вы не можете не понравиться — красота уже талант!.. А вы красивая! Кра-си-ва-я! — повторил он серьезно. — Ну, так как насчет завтра?

— А! Была не была! — решительно махнула она рукой. — Я тоже давно на природе не была. А в театр позвоню, скажу — заболела. — Она лукаво посмотрела на Сергея и добавила: — Есениным заболела!.. Только сейчас мне надо идти домой. — Она поднялась и вопросительно поглядела на Есенина. Тот с готовностью спохватился:

— Я провожу можно? — А когда Миклашевская согласно улыбнулась, он, церемонно предложив ей руку, торжественно прошествовал мимо столиков, не обращая внимания на сальные ухмылочки посетителей. Он действительно отрекся скандалить… в ее присутствии.

На следующий день, выйдя на небольшой станции, они до изнеможения ходили по проселкам и лугам, забредали в рощи и перелески, шурша желтыми опавшими листьями.

Есенин удивлялся и радовался своему чувству к Миклашевской. Неужели с ним произошло это чудо?! Чудо, которое вырвет его из трясины пьянства в кругу льстивых прихлебателей? Позволит наконец окончательно расстаться с Айседорой? Кто любит, тот ни в чем не виноват!

— Эге-ге-ге-гей! Ав-гу-у-у-ста-а-а! — вдруг закричал Есенин на всю округу.

— А-а-а-а! — ответило эхо.

— Я так счастлив, что вернулся домой, в Россию! — Он подошел к березе и обнял ее, прижавшись щекой. — Там все другое… и небо, и луга. Мне так нехорошо было за границей!

Есенин взбежал на пригорок и кубарем скатился к ногам Миклашевской. Августа, устало улыбаясь, опустилась рядом. Она скинула накидку и, бросив ее на траву, грациозно прилегла, подперев голову рукой. Есенин смутился, впервые увидев лежащую Августу. Она раскинулась так маняще близко, что Есенин с трудом подавил в себе желание обнять ее. Он даже непроизвольно отодвинулся. Обхватив руками колени, он положил на них подбородок и уставился на нее «синими брызгами». В Августе все было красиво: и небольшой белый лоб с шелковыми прядями русых волос, и голова с мягким овалом лица, посаженная на точеную шею, легко и изящно поддерживаемая длинными тонкими пальцами, и даже та усталая поза, в которой она неподвижно застыла, и медленный взгляд ее красивых злато-карих глаз.