Лесли Эпстайн - Сан-Ремо-Драйв

— Видите, дети. Мои подруги понимают. Дожить до девяноста — достижение.

На этот раз кружок разразился рукоплесканиями. Как будто перед ней стоял торт со свечами, и она их задула.

Посреди этого ликования послышался тонкий голос. Эдуарда.

— Бабушка. Мы же не об этом говорили. А дяди Бартона вообще не было.

— Боже, — сказала Лотта. — Какая позднота.

Она принялась торопливо заворачивать в салфетки несъеденные булочки и даже гребешок ребер и сбрасывать к себе в сумку. Потом встала и отошла от стола.

— Завтра у меня собрание Платоновского общества. На свежую голову! Это, можно сказать, наш девиз. А я еще не закончила свои разыскания. Знаете, что мне поручили? Оттоманскую империю! А я простая девушка из Нью-Джерси! Оказалось, это безумно интересно. Не представляла себе, до чего я невежественна. Знала только «Турция» и «турки», а на самом деле империя простиралась на пол-Европы и пол-Азии. Теперь мой герой — Сулейман I. Чем больше узнаешь о его словах и его деяниях, тем лучше понимаешь, почему его прозвали Великолепным.

И она ушла. Я услышал — или так мне показалось — стук задних ворот и кашель неотрегулированного мотора «хонды».

Члены клуба вернулись к своим столам, а те, у кого были назначены встречи, разъехались по своим ужинам. Мальчиков я отправил в гардероб за ракетками и сумками. Мы с Бартоном сидели молча. Наконец он сказал:

— Я приезжаю сюда раз в месяц. Да и то с трудом выдерживаю. Она хочет превратить меня в младенца. Я это вижу. Но улыбаюсь и терплю. Знаю, что исполнил свой долг. Так я обретаю хорошую карму. А как же ты, братец? Что будет с тобой после смерти?

Когда мы приехали домой, Марша расправлялась со второй половиной салата «Уолдорф» [90] Салат из сельдерея, яблок и орехов с майонезом. . Она ела в столовой, на конце большого вишневого стола, при свете хрустальной люстры. Мне она представилась чем-то средним между пресловутой колониальной англичанкой, которая переодевается к обеду, и — из-за черной челки, салфетки за воротом и очков, съехавших на кончик носа — умненькой школьницей.

— Смотрите, кто пришел. И так рано.

Ребята кинулись к ней.

— Я выиграл! — закричал Майкл. — Шесть-три, шесть-четыре.

Эдуард:

— Врун! Он жульничал! Все подачи с заступом.

— Ты правил не знаешь. Нашел оправдание.

Марша приложила пальцы к вискам.

— Нельзя ли снизить громкость до рева? Я весь день показывала дома очень неприятным людям с очень неприятными детьми. Рассчитывала на полчаса покоя. На одну. Половину. Часа.

— Извини, что мы так рано, — сказал я. — Не мог дождаться, когда уедем из клуба. Лотта была в отличной форме. Собирались по дороге зайти поесть мороженого. Подъехали к Тосканини, но почему-то он был закрыт.

— Возьми себе бокал. Хорошо, три бокала. Утопим наши разочарования в вине.

— Это не серьезно. Мальчикам…

— Ах, мальчикам ! Ты ведь летишь во Францию? Они вливают божоле в своих младенцев, и те вырастают в писателей-лягушатников, философов-лягушатников и художников-лягушатников, n'est-ce-pas [91] Не так ли? ( фр. ) , с их лягушачьими картинками в Лувре. Эдуард, где три бокала, которые я просила?

— В Jeu de Paume, — поправил я, — если речь о присутствующих.

Марша подалась вперед, оперла свой изящный острый подбородок на ладони и продолжала театральным шепотом:

— Или ты боишься, что раз они не натуральные французы, а только бедные индейцы, то скопытятся от спиртного? То есть от огненной воды .

— Не глупи. Им надо делать уроки, только и всего. Они лоботрясничали все выходные.

Она сдвинула очки на лоб.

— Это утешает. А то я было подумала, что тебе, как никому, пристало проводить расовые различия.

Вернулся Эдуард с тремя стаканами. Его мать сказала:

— Это не бокалы. Понимаешь? Вот бокал для вина. А это — стакан для молока. Вино с молоком не мешают — вам не объясняют такие вещи, когда отец берет вас в свой храм?

Мы оба увидели, как вытянулось лицо у Эдуарда.

— За исключением рабочей Франции. — Марша взяла свою бутылку бургундского и налила полстакана — последнее, что там было. — Ой-ой. Ладно, это мое. — Она перелила вино в свой пузатый бокал и выпила залпом, видимо, в подражание рабочему на Пигаль. — И после паузы, вспомнив: — Salut.

Майкл сказал:

— Я знаю, где ты держишь бутылки. Принесу. — Не дожидаясь моего возражения, он ушел.

Марша сказала:

— Вы, двое, не смотрите на меня с таким укором. Сегодня было много всякого. У меня голова раскалывается. Расскажу вам, что произошло в доме «Монтана». Твой отец, Эдуард, всегда называет его домом Коттенов. Ага, вот и она. Умница! Ты выбрал прекрасный год. И мне: — Откроешь?