Лесли Эпстайн - Сан-Ремо-Драйв

Барти, по моему мнению, с тех пор был в трауре. Я не заблуждался насчет того, почему он всем говорит, что его фамилия не Якоби, а Уилсон. И почему, нацепив черные очки, с кукурузной трубкой в зубах, выставляет подбородок, как Макартур. Кажется, психологи называют это самоотождествлением с агрессором: лучше стать врагом, чем его жертвой; но думаю, Барти знал, что христиане воскресают и что старый генерал сдержит слово и вернется. К сожалению, республиканцы выбрали своим кандидатом другого генерала, и, когда овдовевшая Лотта устроила свой последний предвыборный прием — а при Рузвельте на них являлись все политики-демократы штата и даже республиканцы, такие, как Эрл Уоррен [38] Эрл Уоррен с 1943 по 1953 г. был губернатором Калифорнии, с 1953 до 1969 г. — председателем Верховного суда. , — на этот раз приехали всего шестеро ее личных друзей.

Барти, все еще ученик средней школы «Эмерсон», нашел себе другого героя. Он сидел в заду класса, писал, а в конце урока истории встал и прочел написанное: «24 марта 1954 года мистер Стигелмейер сказал, что испанские конквистадоры нарочно использовали одеяла с оспой, чтобы заражать туземное население. Сказать такое о католическом народе — гораздо хуже того, что говорил герр Гитлер о евреях. Еще я располагаю доказательствами того, что 3 февраля 1954 года он сказал нам, что великий Христофор Колумб убивал индейцев на Эспаньоле и отправлял их в Испанию в рабство. Патриот не стал бы так говорить. Это антиамериканская деятельность. Мистер Стигелмейер, вы должны ответить: готовы вы или нет дать присягу в благонадежности?»

Учитель, вероятно, пытавшийся вообразить, как написано у Барти слово «конкистадор», стоял молча.

— Так я и знал! — вскричал обвинитель. — Вы коммунист. Подлый большевик!

Барти умудрился выступить с этим на всех уроках, даже на музыке и физкультуре, прежде чем Совет по образованию уведомил его родителей, что больше не допустит его в свои школы.

Лотта давно уже уволила наших садовников-японцев и Артура с Мэри, дворецкого и служанку. Остатки денег, припасенные для череды наставников Барти и психиатров, исчезли, когда самозваный француз, за которого она по оплошности вышла замуж, очистил ее счета. Наконец — я учился в последнем классе Университетской средней школы — она вызвала нас в спальню и объявила, что у нее нет иного выхода, как выставить наш дом на продажу.

На лбу у Барти между бровей задрожал красный валик.

— Это ты виновата! Нельзя было за него выходить! Я знал, что он жулик! И Сэмми ты убила!

Ошеломленная Лотта сказала:

— Неправда, Бартон. Мы отдали его хорошей семье в Сан-Франциско.

— Ты усыпила Сэмми! Ты его собаку любила! Ахилла! Фашистскую собаку! Ты никогда не любила Сэмми!

По выражению лица, по тому, как она отвела взгляд и прикусила губу, я понял, что на этот раз сенатор Маккарти не ошибся с обвинением. Бедняга Сэмми!

Бартон еще не кончил.

— Это умышленное убийство, — выкрикивал он. — И ты растратила все мои деньги! Ты виновата! Я все понимаю. Я все знаю. У меня все в голове. Это тебе надо к сумасшедшему врачу!

Он выбежал из комнаты. Мы, Лотта и я, услышали, как он сбегает по лестнице. Потом услышали, как хлопнула тяжелая парадная дверь.

Мать лежала на диване. Она запахнула на груди раскрывшийся халат.

— Бартону будет трудно расстаться с этим домом, — сказала она. — Ведь он о своем детстве говорит, не о собаке. А здесь, конечно, много красивых вещей: ковры, фарфор, картины Сойера. Ох, и рояль! Мой рояль! Отдать их… Ужас.

— Так не отдавай. И я не хочу расставаться с этим домом. Так же, как Барти.

— Ричард, родной, ты предпочитаешь остаться здесь? Или учиться в Йеле?

Я не ответил, и тогда она сказала:

— По правде говоря, мне его не жалко. В глубине души. Мы не были здесь семьей. Что мы делали после ужина? Я уходила сюда и читала. Норман уходил в библиотеку работать. Бартон изводил бумагу или качался на кровати. Ты уходил рисовать или смотреть новый телевизор. Артур с Мэри жили лучше, чем мы.

Я повернулся к двери.

— О брате не беспокойся, — сказала мне вслед Лотта. — Он вернется до темноты.

Однако стемнело и прошло еще два часа, а его и в помине не было. Лотта расхаживала по комнатам внизу, дымя сигаретой. Она включила свет во всем доме, словно Барти был моряк, заблудившийся в тумане.

— Чего ты ждешь? — сказала она мне. — Ты же знаешь наш каньон: там водятся пумы!

Я взял фонарь и вывел «бьюик» из гаража. Там стоял велосипед Барти: шины спущены, руль повернут к раме — как спящее животное. Я объехал ближнюю окрестность, останавливаясь время от времени, чтобы позвать его. Мы, бывало, играли в лимонной роще — несколько их еще осталось среди новых домов и газонов. Я прошелся по рощам, освещая фонарем стволы и ветви, словно мы снова играли в прятки. Нет Барти.