Валерий Вотрин - Жалитвослов

В часовне было темно. От самой двери уходили в глубину, к еле видимым знаменам и стягам, ряды горящих свечей. На стенах, где виднелись мемориальные плиты с именами павших героев, мерцали лампады. У самых стягов потрескивали пудовые свечи в тяжелых литых подсвечниках.

— Вы походите, поищите, — прошептал сторож за его спиной. — Тут их много, всех не упомнишь.

— А вы не помните? — спросил Кметов.

— Память человеческая коротка, — прошептал сторож, отводя глаза.

Кметов догадался и сунул ему еще монетку.

— Да ведь у меня списки есть, — оживился сторож, исчез и снова появился, неся какие — то бумаги. — Тут все по алфавиту.

Кметов внимательно просмотрел списки, но фамилий родителей там не было.

— Нет их тут, — вздохнул он, отдавая бумаги сторожу.

Сторож тоже вздохнул.

— Средств не хватает, — прошептал он. — Ведь их, на западе, вон сколько, а средства ограничены.

— Но мне обещали! — воскликнул Кметов. — Как передовику… как заслуженному работнику производства!

— Заслуженных работников вон сколько, — прошептал сторож, отводя глаза, — а средства ограничены.

— Подождите, — сказал Кметов решительно и, поймав его руку, вложил туда банкноту. — Вот вам. Этого хватит? Вот еще.

Сторож поднял на него благодарные глаза.

— Этого хватит, — чуть слышно прошептал он. — Как звали их?

— Отца — Михаил Александрович. Маму — Елизавета Сергеевна. И… еще Калерия Владимировна.

Сторож прошел вперед, к стягам, и вытащил откуда — то короткую толстую свечу. Повернувшись, он поманил Кметова.

— Вот, — сказал он, вручая ему свечу. — Зажгите и поставьте сюда. Я табличку с именами потом установлю. А сейчас — скажите им, что хотите.

Комок встал в горле Кметова.

— А они услышат? — едва сумел он выговорить.

Сторож значительно кивнул.

— Отсюда — услышат.

Кметов обратился лицом к стягам. И вдруг слезы хлынули из его глаз.

— Господи!.. — вытолкал он из горла душивший его ком. — Мамочка… Папочка… Я так тоскую без вас… Так тоскую…

Долго стоял он перед чужими стягами, утирал слезы, сморкался. Потом пошел к выходу. Сторож торопливо открыл ему решетку.

— Да будет Господь к ним милостив! — прошептал он, как напутствие. — А вам спасибо, господин хороший.

Кметов с благодарностью кивнул ему.

— Так не забудьте про табличку, — напомнил он.

— Не забуду, — серьезно ответил сторож, и Кметову почему-то стало легче. Медленно пошагал он домой.

Спустя несколько недель он вновь пришел на эту площадь. Был ветреный, сеющий нудным дождиком день. Толпы людей стеклись сюда сегодня поглядеть на двенадцать жалитвенных мельниц, устанавливаемых перед Домом слушаний. Мельницы были огромные, медные, с вложенным внутрь текстом жалитв, среди которых была и написанная им, Кметовым, жалитва. Он стоял в стороне, у часовни, и смотрел, как рабочие заканчивают монтировать огромный жестяной барабан на вертикальный шест. Радость и гордость обуревали его. Весело было смотреть, как напиравшую толпу дружно сдерживают конные казаки. Толпа, впрочем, была настроена дружелюбно, слышался смех, восклицания. Закончив, рабочие отошли в сторону. Из Дома слушаний вышла представительная делегация. Кметов узнал фон Гакке, еще нескольких членов правительства и видных жомоначальников. Министр обратился к толпе с разъяснительной речью. На таком расстоянии было не слыхать того, что он говорил, да и не важно — завтра подробный отчет появится в газетах. Речь министра заглушили аплодисменты, а потом толпа прихлынула к мельницам, огромные барабаны с трудом начали крутиться, повинуясь десяткам вертящих их рук. Не скрывая своего волнения, глядел Кметов на то, как возносится его жалитва к куполу Дома слушаний. Он понимал, какое великое сделано дело. Ведь теперь сотням жомов по всей стране облегчен жалитвенный труд: за них возносить общие жалитвы будут вот эти огромные мельницы. Это ведь наполовину сокращен объем работы! Нет, тут Государственной премии мало…

А мельницы все вертелись, и отсюда было видно, что даже казаки из оцепления не утерпели, подходят и крутят барабаны один, два, три раза. Да что казаки, — сам фон Гакке и еще несколько министров дождались своей очереди, чтобы покрутить мельницы. Небывалая радость затопила Кметова при взгляде на это. Он даже и не подозревал, что видит фон Гакке в последний раз. Так и запечатлелась в его памяти эта картинка: смеющийся министр на фоне огромных мельниц, возносящих к куполу Дома слушаний жалитвы простого люда…