Валерий Вотрин - Жалитвослов

— Ну что же, Сергей Михайлович, — весело произнесла она, оглядывая Кметова, — вижу, подготовились вы тщательно. Пойдемте, вот-вот начнется.

Кметов проследовал за ней через мраморный вестибюль с портретами каких-то государственных деятелей во френчах и оказался в громадном сводчатом зале. Пробитые под потолком окна пропускали нещедрый свет. Ряды колонн уходили в глубину, и где-то вдалеке, почти под самым сводом, можно было различить нечто похожее на ложи. Пронизывающий ветер гулял по залу, хлопал полотнищами и занавесями, что в достатке висели повсюду, закрывая собой какие-то ниши, и входы, и отверстия лож. Повсюду — между колоннами, в простенках, перед входами, в ложах и галереях — находилось великое множество статуй. Генералы, епископы, нищие, женщины с веслами, пионеры с горнами, коленопреклоненные странники, фигуры на крышках гробниц, разбросанных там и сям, составляли густое и подчас жутко живое население этого зала. Но были меж них и действительно живые, и было их не меньше. Зал полнился гулом голосов. Степенные мужи в мантиях расхаживали между колонн, парами и группами, о чем-то рассуждая. Пробегали похожие на дьяков люди в высоких колпаках с бумагами под мышкой. Прямо на полу сидели писцы, что-то быстро, стараясь успеть, строча на длинных листах. Ближе к ложам, там, где ряды сидений подходили к самой стене, виднелись плечи и головы, плечи и головы, шелест и невнятное шушуканье доносилось оттуда. Там стояли и кафедры, походящие на трибуны, и в некоторых тоже виднелись сидящие фигуры людей.

Колобцовой, кажется, видеть все это было не впервой. Быстро оглядевшись, она ухватила Кметова под руку и повлекла вперед, к кафедрам. Тут и Кметов увидел, что из рядов машет им Манусевич, его седая борода белой манишкой выделяется на длинной черной мантии.

— Я вам уже целый час машу, — сердито произнес он, не дожидаясь их приветствия. — Тут место есть, и удобное, прямо перед царскими вратами.

Кметов сообразил, что так зовутся ложи. Насколько можно было рассмотреть за развивающимися занавесями, они были пусты. Целый ряд их уходил высоко, под самый свод.

— Отчетик принесли? — обратился Манусевич к Кметову.

— Принес, — ответил Кметов, показывая на портфель.

— Вы не волнуйтесь так, — неожиданно добродушно сказал Манусевич. — Все через это проходят. Я вот, пока вы не появились, шесть лет сюда ездил, четыре раза в год. Это, доложу вам, было испытание…

Но тут речь Манусевича был прервана. Громовой голос раздался под сводами зала:

— Слушаются жомные жалитвословы. Председательствующий — вице-премьер правительства Александр Кочегаров.

Моментально в зале настала тишина. Кметов поднял глаза к ложам и увидел, что в одной появился ряд бледных лиц. Среди них он узнал фон Гакке. Внутри екнуло. Значит, слухи о приглашении директора фабрики в правительство были верны. Нахлынуло столько мыслей, что, когда эта волна схлынула, оказалось, что на ближайшей трибуне уже стоит человек и читает монотонным голосом:

— «…почище скотского запах, и течет, господине, не жидко, а как бы слизко, и мы, сироты твои сидельцы Упояшского острогу, оттого весьма скучны и исправляемся, господине, худо, а токмо и мыслим, как бы кого, господине, удавить, а надзиратель наш, Федор Мыкин, нам этот сок что ни день сует и лает хульно, и мы, господине, его, того Федьку Мыкина, однажды имали да дали ему сок тот пить, и он, господине, Федька Мыкин, пил да блевал много, а мы, господине, через то страдаем, потому он, Федька, затаил на нас с того дня и поит нас, господине, нарошно тем соком почасту…»

«Господи, — подумал Кметов и перестал слышать монотонный голос, и вздохи зала, и тихий разговор его спутников. — Господи, дай отчитать мне. Дай мне силы огласить о нуждах людей, об их скорбях. Господи…». Острый локоть потыкал его в бок. Кметов очнулся. Слева в ухо шептал ему Манусевич:

— Я, стало быть, оглашу, вступлю перед вами, а вы потом, того, продолжите… А как станут выспрашивать, тут молчите, я за вас скажу, я знаю, что говорить, я скажу…

Справа молча кивала Колобцова, лицо бледное, тонкий горбатый нос нацелился на трибуну.

— «…и аз, господине, многолетний твой слуга, сирота и работник органов, — продолжал монотонный голос с трибуны, — ныне хоть и на пенсии, а все одно рвение имею, и сыскал, господине, хто те подметные листы раскидывает, а теи люди есть рабочие прокатных станов Митька Елисеев да Гаврило Хромов, а листы они, господине, ночью у себя на дому печатают, а днем, господине, мутят народ да листы те разбрасывают, а в листах тех лают правительство и в соке сомневаютца…»