Вот и живи тут. —
Да я тут временно. —
Ах, он временно, да и еще судит нас. —
Нет, нет, я не сужу, я просто как натуралист собираю объективные и ничего практически не значащие сведения. —
Для него, понимаешь, это все ничего не значит. А для нас это много, ой, как много чего значит. —
Так я про то же. —
Нет, про то же, да не про то же. Даже совсем не про то же. Даже совсем, совсем про другое! —
Ну, уж извините. —
Нет, не извиним. —
Ну, не извините. —
Нет уж, извиним, но неким особым способом, как будто бы и не извиним, но все-таки извиним. И тем самым докажем наше реальное и прочее превосходство. Ну, доказали. —
Доказали. —
Помиримся? —
А мы и не ссорились. —
Тогда все нормально. —
Тогда все нормально. —
Понятно, что подобный диалог вполне невозможен с ритуально вежливым, этикетно закрытым и улыбающимся японцем — все это разборки с самим собой и своей больной совестью.
Так что прощай, Япония, возлюбленная на время моего краткого пребывания в тебе. Прощай по-близкому, по-житейски, и возвышенно, и по-неземному — навсегда. Уезжаю в края, где политики и просто люди говорят вещи разнообразные, порой ужасные и невыносимые, но на знакомом, понятном и почти легко переносимом языке. Где и я могу сказать им и о них все, что захочу. Ну, не то чтобы абсолютно все, но кое-что. Но все-таки. И они это поймут. Поймут даже то, что и не могу сказать и посему не сказал. И поймут правильно. И жестоко накажут меня за то. Но тоже по-свойски, по-понятному.
И напоследок поведаю об одной нехитрой истине, открывшейся мне по причине удивительного непрекращающегося моего писания. Несмотря на обещанный и многократно подтвержденный на весьма замечательных примерах закон иссякания энергии записывания и писания, по мере пробегания времени пребывания в стране Постоянного Стояния в Центре Неба Великого Солнца, она не иссякала. Да так оно в любой чужестранной стране. А в Японии — так и особенно. Но я, как уже давно всем понятно, пишу совсем не про Японию. И вообще, всякая чужая неведомая земля — просто наиудобнейшее пространство для развертывания собственных фантазмов. Вот один из последних я и привожу в завершение.
Вот и подумалось про японцев —
Кушают палочками
Какие-то травки
Как кузнечики лапками в сухих растениях перебирают
Вот опять подумалось про японцев —
Бегут под зонтиками
Уже в воздухе над мокрыми камушками
Ножками перебирают
А из Японии подумалось —
Вот толстоногие русские девки
Ходят по сухой траве
Хрупают как слоны белые индийские
Вот подумалось о Японии —
Лучше не думать о Японии!
Времени жизни не хватит
А вот не об Японии —
Тела хрупких американских матросов
В заостренных, как края Фудзи, зубах недремлющих
акул —
Помнится ли японцам такое?
И подумалось в качестве японца обо всем другом:
Что оно — другое?
И вместе с японским оно все-таки меньше
Чем все
А про японцев думается часто
Что можно услышать
Как мысли их, словно кузнечики лапками
Перебирают легко извилины их суховатого мозга
Когда мне впервые в детстве подумалось об Японии
Кошачий кашель сотрясал сухонькие переборки моей
грудки
И воспаленный красный шар бросился в голову:
Япония!
Думалось, думается, не думается про японцев —
Как это они, не имея слизи
Обматывают чужое —
Видимо, потрескивая сухим статическим электричеством
Подумалось про себя —
А не японец ли я?
И почувствовал сухость в потрескивающих суставах
И шуршание обтягивающей кожи
Подумалось про японцев —
А японцы ли они?
Не гладкие ли они камни побережья мирового
океана?
Не легкие ли белые нити вздрагивающей паутины
Легко опутывающие осенние желтые ломкие листья
И снова подумалось о японцах —
Думаются ли они такими
Или они такие и есть
Что думаются именно такими
И подумалось про японцев —
Не сухость ли европейского мышления
Облекает своей сухостью их внешнее поведение
Уподобляя их единственно знакомым примерам
сухости
и хрупкости —
Кузнечикам
И еще мне подумалось о японцах
Как о китайцах
Как если бы о кузнечиках и как о цикадах
О мощных и звучных лапах последних
И о сухих, цепких и изощренных лапках первых
Читать дальше