После многогодичной тренировки преуспевшие обитатели тибетских монастырей обладают удивительной возможностью плавать над расселинами и ущельями диких гор, над высоко вознесенными ледяными шапками вершин и над своей бывшей малой родиной — монастырем, где протекла их сокрытая от людских взоров, сокровенная и сосредоточенная подвижническая жизнь. Они появляются неожиданно в самых неожидаемых местах и в самое непредполагаемое время. От беспрерывного напряжения вся вегетативная сосудистая система выдавливается прямо на поверхность их кожи, придавая ей вид магического мраморного узора. Именно по ней и определяются постигшие и посвященные, так и называемые — мраморнокожие.
Что-либо более достоверное о них неизвестно. Практически никому, даже самым дотошным исследователям не удалось проникнуть дальше вышеизложенного, поскольку адептам этого учения, достигшим подобного невероятного умения не представляет трудности предугадать намерения и слабые хитрости обычных обитателей удаленных равнин. Члены же описываемой нами школы карате своей способностью концентрировать прану и мгновенным усилием выпускать ее как пучок в сторону противника, могут побеждать все и всех в мире, в любой его точке, даже не двинувшись с места. Ну, может быть, немного пошевельнувшись, покачнувшись в момент выпускания энергии от ее реактивной отдачи. Всем этим они в какой-то мере напоминают проектируемую и столь страстно желаемую американскими стратегами, но вряд ли достижимую в ближайшем обозримом времени систему противоракетной обороны.
Единственным же истинным и неимитируемым порождением японского духа было его мощное и величественное самурайство, ныне почти полностью искорененное, ушедшее как в песок, нигде просто больше не обнаруживаемое, разве только и проявляющееся вот в таких вспышках спортивного патриотизма. Примером нынешней молодежи служит отнюдь не легендарный Мисима (он и во времена своей романтической проповеди и чернороскошного самоубийства не очень-то влиял на умы молодежи), а все те же Леннон, Мадонна, Шарон Стоун, Тайсон, Гейтс и им подобные. Не буду перечислять весь набор — он вполне нам известен и по нашей собственной нехитрой жизни. Так что, как это ни странно и ни печально, по своей глубинной сути Япония постигается достаточно быстро, оставляя иллюзию и надежду на нечто непостижимое в глубинах и пространствах великого Китая. Для некоторого более внятного и наглядного, что ли, объяснения этой мысли я опять позволю себе привести свое небольшое стихотвореньице:
Вот ем японскую еду
И сравниваю я с китайской
В японской смысл весь на виду
В китайской же, как ни пытайся
Сравнить его с Ещеук Утан —
Он столькими еще укутан
Побочными смыслами
Что начинаешь сомневаться в истинности
любого прямого высказывания
о нем.
А самурайство, поразительное дело, исчезло. Да, да, как в песок ушло. Осталось только в фильмах Курасавы и ему подобных.
А что удивляться-то? Видимо, кончился определенный эон японско-самурайской культуры. Нечто похожее происходит сейчас и в России, где тоже кончился большой эон русской культуры, но все еще есть иллюзия его продолжения и возрождения, порождающая псевдоморфозы великой и пространственно необозримой российской государственности, имперскости и православия. Но очень уж удивляться не приходится. Кто сейчас вспомнит, что такое чересседельник. Даже я не знаю, правильно ли произнес, вернее, написал это слово. И к тому же не знаю, какой именно конкретный предмет имеется под ним в виду. Что-то из лошадиного убранства. А ведь буквально полстолетия назад почти 90 % земного населения в своем быту и трудовой деятельности были тесно повязаны с лошадью. На протяжении тысячелетий образ лошади так прочно вошел в мифы и культурный обиход человечества, что, казалось, никакая сила не изымет его из человеческого сознания. Ан, ушел. Ушел прекрасный, возвышенный и неодолимо привлекательный. Ушел и оставил лишь малый ностальгический след. Что уж тут удивляться исчезновению совсем недавнего самурайства или той же российской пресловутой недолгой, по историческим меркам, как бы неодолимой религиозности.
Да, нынче совсем уже не то и у них, и у нас. Не так, как в детстве в Китае двоюродный братик моей сестры, колеся по причудливым дорожкам их необозримого сада, цветущего необыкновенными южнокитайскими благоухающими цветами, выкрикивал:
Я не Коля! Я не Коля! Я — Масуда-сан! — И действительно, он был Масуда-сан, малолетний японец, сын Масуда-сан-старшего.
Читать дальше