Яков Гордин - Кавказ

Доселе наблюдением командующего гарнизоном нашим в Сухом-Кале сколько возможно полагается преграда торгу пленными, для чего предложено мною назначение нескольких судов для крейсирования около берегов, но, по уступлении Абхазии, торг сей усилится в полной мере. Он заслуживает внимания, когда о прекращении продажи негров столько государств не престают заботиться, и тем более будет чувствителен, что продаваемые будут христиане, жители Мингрелии и Имеретии. Всего скорее турецкое правительство приступит ко всяким условиям относительно запрещения торга пленными, и всего скорее нарушит оные. Кому может вверить оно надзор за исполнением, когда торг сей находит нужным для себя каждый значительный турецкий чиновник? Когда, сверх того, с давних времен Кавказские горы снабжали гаремы султанов и первейших государства и жителями сих гор наполнялась милиция мамелюков в Египте? И так надобно быть чрезмерно доверчивым, чтобы в сем случае на обещание турок полагаться.

Абазинцы, народ подвластный Турции, теперь уже в большом количестве имеют вооруженные лодки и производят около берегов разбои. Если новые сии корсары будут иметь для пристанища удобную Сухумскую бухту и так называемую Бюгвиндскую, то, при равнодушии с нашей стороны к сему предмету, в короткое время купеческие суда наши не будут сметь приходить в Редут-Кале, и мы лишимся подвоза из Россия провианта, которого, не имея здесь в земле, не в состоянии будем защищать владения наши, и тогда не одной Абхазии лишиться можем.

Если недовольно сильно умел я выразить все описанные мною неудобства и если не могу надеяться склонить внимание правительства к моим рассуждениям, я присоединяю убедительнейшую просьбу, для чести Правительства, для успеха в здешней стране дел наших, не отдавать туркам A6хазии, ниже какой-либо части оной. Не все, предвидел я, могущие от того произойти, последствия, но знаю из четырехлетних внимательных наблюдений моих, что если турки владеть будут какою-нибудь частию полуденной покатости Кавказских гор, невзирая на прозорливое благопопечение Государя Императора, значительно усилившего войска здешнего корпуса, их будет недостаточно; государству умножение их тягостно, содержание разорительно. Восстанут народы, доселе удерживаемые страхом, ни откуда помощи не ожидающие; дадут им оную турки, и тогда всякая внешняя война повлечет за собою несчетные неудобства и самые опасности. Трудно будет, или паче невозможно, удержаться в Мингрелии, Гурии и Имеретии, и если еще некоторое время сохраним их в зависимости, то они будут служить развратом прочим владениям нашим; ибо, конечно, не в состоянии будем употреблять над ними власти, и надобно будет управлять вредными угождениями.

Карты всей Абхазии не имеется, и снять оную не иначе возможно, как войдя в землю с довольно сильным отрядом войск; но берега сняты с достаточною верностию в 1817 году от Редут-Кале до Сухум-Кале и внесены в карту, в прошедшем году изданную.

Если же уважение каких-либо мне неизвестных обстоятельств, несмотря на последствия, должно решить участь Абхазии, или только Сухум-Кале, я прошу покорнейше Ваше Сиятельство исходатайствовать Высочайшее соизволение Государя Императора, в милостях ко мне неистощимого, дабы исполнение того возложено было на другого; ибо я, будучи начальником в здешней стране, много потеряю в общем мнении, тому способствуя.

11 Марта

1820 года”.

Александр нашел время среди геополитических своих дел вдуматься в аргументы Ермолова и решение свое отменил…

Повторим еще раз основополагающую формулу, которой Алексей Петрович описал окружающую его реальность: “…неприятели повсюду, измены рождаются новые на каждом шагу, спокойствия нет…”

5 марта 1820 года он писал Закревскому: “Заставляют меня обстоятельства отсрочить приезд мой в Петербург, хотя многие дела и требовали того чрезвычайно. Меня удержало готовое возгореться в Имеретии возмущение, невзирая на которое решился я вывезти оттуда несколько главнейших лиц духовенства, наиболее к тому возбуждающих. На сие имею я даже разрешение правительства, – следовательно, тут нет моего произвола”.

Подобные оговорки – “тут нет моего произвола” – встречаются в письмах к Закревскому постоянно. Очевидно, в Петербурге упорно циркулировали слухи о самовластном поведении главнокомандующего, и Ермолов знал об этом. В высших кругах наверняка не забыли его записку 1816 года, в которой он требовал себе фактически бесконтрольной власти в своем проконсульстве…