Яков Гордин - Кавказ

Ермолов, как видим, несколько сгладил в своем “римском стиле” тяжесть боев на подступах к Акуше. Но главное в этом тексте другое: Алексей Петрович не мог не понимать, что именно этот яростный кадий выражает истинное настроение затаившихся акушинцев. Но он испортил спектакль и вызвал неудовольствие своих соплеменников.

Ермолов на исходе второго года активных действий по замирению горцев должен был догадываться, что этот поход в Дагестан далеко не последний.

Когда он писал Денису Давыдову, человеку близкому, с которым он был полностью откровенен: “…неприятели повсюду, измены рождаются новые на каждом шагу, спокойствия нет”, то это вполне соответствовало реальному положению вещей.

Как только относительно успокоились Чечня и Дагестан, готовые, впрочем, к новым возмущениям, начался мятеж по другую сторону Кавказского хребта – в Имеретии, затронувший и Гурию, и Менгрелию, мятеж, вызванный причинами, для Алексея Петровича непривычными.

Но прежде чем говорить об имеретинском мятеже, надо напомнить о постоянном стремлении проконсула убедить Петербург в близкой войне с Персией, войне, на которую он по-прежнему возлагал главные свои надежды.

11 марта 1820 года Ермолов отправил Нессельроде очередное донесение о персидских делах.

“При сем имею честь препроводить полученные мною от поверенного в делах

г. Мазаровича бумаги. Из них Ваше Сиятельство усмотреть изволит, сколько мало имеет он надежды на продолжение мира с Персиею. Беспредельное самолюбие наследника престола, предусмотрительность тесно ограниченная, закрывают от него и собственную даже пользу. Трудно вразумить его, что одно строгое соблюдение трактата долженствует и может оную доставить и сделать прочною. При первом взгляде Ваше Сиятельство заметить изволите, что осторожное поведение г. Мазаровича не дает принцу Аббас-Мирзе ни малейшего повода к неудовольствиям, что он старается изыскивать их в самых ничтожных обстоятельствах, вымышляет оные. Аббас-Мирза желал бы всю вину беспокойств его возложить на меня, и без погрешности заключить возможно, что все преступление мое состоит в том, что я начальствую в земле ему соседственной, знаком с Персиею и дерзнул познать свойства и способы Его Высочества”.

В тот же день он отправил в Министерство иностранных дел отношение, вызывающий тон и смысл которого вряд ли сошел бы с рук кому-нибудь другому.

Денис Давыдов рассказывает: “В 1820 годах было прислано из Ахена (как мы помним, там происходил конгресс, в котором участвовал Александр I. – Я. Г.) на имя Ермолова Высочайшее повеление об уступлении Турции областей, лежащих близ Черного моря: он был вместе с тем извещен, что послу нашему в Константинополе, барону Строганову, было приказано обещать султану скорое возвращение этих земель, жители которых уже обратились в христианскую веру. Ермолов написал государю всеподданейшее письмо, в коем были изложены гибельные последствия столь несвоевременной уступки, окончил его словами: „Если воля В. В. неотвратима, то прошу прислать мне преемника для приведения ее в исполнение“. Государь, милостиво оценив представление Ермолова, тотчас повелел барону Строганову не давать вышесказанного обещания”.

Павел Дмитриевич Киселев был одним из тех, кто весьма критически относился к свидетельствам Давыдова и, в частности, утверждал: “Разговоры Ермолова с императором Александром I суть вымыслы, не соответствующие уклончивому характеру Ермолова”.

Киселев явно недолюбливал Ермолова. Его раздражало в записках Давыдова, что он “Ермолова ставил выше всех”, равно как вообще раздражал его “синклит записных поклонников Ермолова”. Но свидетельство Давыдова об отказе Ермолова выполнить волю императора и требование отставки в случае “неотвратимости” высочайшей воли подтверждается документально. И это дает нам право отнестись к свидетельствам Давыдова с большим уважением, чем это делал бы Киселев.

Желание Александра, очевидно, связанное с какими-то дипломатическими маневрами в Ахене, было передано Ермолову Нессельроде. И Александр, и Нессельроде исходили из неких теоретических соображений, совершенно не представляя себе конкретного положения на Черноморском побережье.

Это была весьма характерная ситуация, базирующаяся на самоуверенном невежестве высшей власти.

И Ермолов ответил посланием, которое может служить образцом анализа последствий необдуманного политического решения, равно как и образцом дерзкой просветительской акции. Он ясно дал понять Нессельроде и стоящему за ним императору, что их некомпетентность переходит все мыслимые границы. И действительно пригрозил отставкой.