Василина Орлова - Пустыня

Вот, если бы я была мужчиной, женщины падали бы передо мной, как подкошенные. Ложились бы у моих ног, как снопы. Но, говори я весь этот набор благоглупостей Лере, я, наверняка, не сильно бы погрешила против истины.

Куда легче и спокойнее смотреть на Тоню. Она неяркая, и поэтому у нее гораздо больше шансов.

— Пожалуйста, тарелку картошки, — говорит Тоня Лене-официантке.

— И всё? — удивляюсь я.

— Ну, почему, — мне и снова Лене, — и стакан сока…

Вот теперь — да. Тоня берет тарелку со скромной лужицей картофельного пюре посередине, и занимает место — садится у столика в уютной нише, возле самой двери.

Лера заказывает то же самое.

— Вас не смутит, если я буду свиную отбивную? — говорю я, улыбаясь, и заказываю в свой черед.

Лера вынужденно пожимает плечами, тоже улыбаясь.

У меня своя диета. Я предпочитаю есть. Особенно днём. Особенно мясо. И мне известно, что милые скромницы возмещают недостаток дневных калорий, получаемых в общественной едальне, ночным полным отчаяния жеванием на кухне, когда домашние спят. Ведь молодые тела требуют пищи — чего же естественней?

Пока я азартно, неутомимо, как настоящий хирург, расправляюсь со свиной отбивной в хрустящей панировке (видел бы мой незадачливый спутник, с которым проспали на разных кроватях ночь напролёт!), девки делятся впечатлениями захватывающих трудовых будней.

— У нас столько всего происходит! Мы даже хотели сериал начать снимать. Ну, разумеется, начать надо со сценария. Так и назвать, «Бухгалтерия».

— А что, имел бы кассовый успех.

— Ой, ну просто.

— А на чём строится сюжет? — спрашиваю я.

— У нас три замужних женщины, мы вот двое, и две разведенных. Это будет что-то типа «Секса в большом городе».

— Да. Создать такую блестящую семёрку… Галерею портретов.

— У каждой своя история.

— Ну, не томите, девочки. Расскажите хоть одну.

— Так не расскажешь. Долгий разговор. Отдельная тема.

Всё понятно. Запиваю горечь лёгкого разочарования горечью кофе. Жаль. Ну, какие там наши годы…

Девчонки ещё некоторое время поглядели друг другу в глаза, видимо, телепатически сообщаясь на предмет поразительности тех самых историй, пересказать которые они были не в состоянии, и отвлеклись на другой предмет.

— Ой, что у тебя за сотовый? Самсунг? Классненький. Серый, красивый… Мне тоже нравится с откидной крышкой.

— Да, моторола или нокия — совсем не то. Всё-таки самые элегантные модели у самсунга…

Больше они ничего не добавили насчет сериала. Я поймала на себе пару случайных восхищенных мужских взглядов, перепавших и на мою долю, как жалкий остаток тех потоков боязливого вожделения, которые окатывают с ног до головы, с утра и до вечера, моих теперешних собеседниц. Стряхнула с себя оцепенение сытости, встала из-за стола, попрощалась с девчонками и вышла.

Порыв московского ветра встретил на улице и принял меня в свои струи. Обеденный перерыв закончился, время было вернуться к сравнительному анализу банковского ипотечного кредитования с жилищно-строительной кооперацией…

Ну и мутотенью же я занималась, и да простят меня те, кто обречен заниматься этой мутотенью до конца дней своих. То ли дело сейчас. Овальный стол. Ялта. Всё порываюсь сказать нечто такое, что давно хотела сказать, но видишь, заносит в интродукции и ретроспекции. Я с трудом удерживаюсь в настоящем, сползаю. И, чувствую, недостаёт ещё течения жизни, столичный гуляка сказал бы — «догнаться», а я всё твержу о подлинности, и о том, что хотела бы быть монахиней, удалиться в свою пустыню, но слишком обуреваема страстями, Господь не привел меня в светлый день, когда такое стало возможно, и поэтому я исполняю своё послушание так, как предписано. Я трёхлапый пёс, отгрызший себе ногу, выскочивший из капкана, и Он ведет меня на поводке, а я иду.

Я иду.

Обрат неминуем. Горькая и пористая, как шоколад, истина, неприятно осознавать. Даже и Ялта, первый день ещё удерживала себя здесь, а теперь норовлю внутренне смыться, шатает из грядущего в минувшее и обратно.

Вязание, зря всё-таки не настропалилась: каждый новый ряд возможен только на предыдущих, и каждый стежок, петля проясняет всё больше, какой будет материя, каким ковер — зря, что ли, мойры в той самой Греции, тоже фантазерки, судьбоносные девки в античных вьетнамках, сломали себе глаза за ткацкой работой?

Но вряд ли можно собственный образ самому себе и окружающим сплести, почти как коврик из дранок — совершенно новый, произвольный, какой захочется.