Теа Обрехт - Жена тигра

— Это позволяет им сохранить не только физическое, но и моральное здоровье, а также самоуважение, — сказала я деду, но он промолчал.

Во время моего рассказа старик то и дело доставал из кармана всякие вкусные кусочки и давал своему любимцу. Пес с энтузиазмом пожирал угощение и лизал деду руку, прося еще.

В течение всей войны мой дед жил надеждой. За год до начала бомбардировок Зоре, прибегая к мольбам и угрозам, удалось упросить его обратиться в Национальный совет врачей с предложением восстановить прежние отношения в области медицины и сотрудничество госпиталей, несмотря на новые государственные границы. Но теперь, в последний час нашей единой страны, он не менее ясно, чем я, понимал, что прекращение огня предоставило нам лишь временную иллюзию нормальной жизни, но так и не дало ощущения мира. Когда твоя борьба имеет конкретную цель — обрести свободу, вступить в драку и защитить невинного, — тогда есть и надежда на ее завершение. Когда же борьба или война окутана тайной, но при этом военные действия касаются того, что кровно с тобою связано, с твоей фамилией, с тем местом, где ты родился и провел детство, с дорогими для тебя событиями, не возникает ничего, кроме ненависти. Весь народ как бы медленно пропитывается ею. Эта ненависть долго пылает в его душе, он сам старательно ее подогревает, передает будущим поколениям. В таком случае война может стать бесконечной, подобной волнам, которые приходят одна за другой, но всегда сохраняют способность застать врасплох тех, кто понадеялся, что эти накаты затихнут сами собой.

Наше с дедом совместное бодрствование у стен зоопарка состоялось примерно за год до того, как мы узнали, что он серьезно болен. После этого и начались наши тайные визиты к онкологу и финальное сближение на почве общей тайны. Но человеческое тело всегда само лучше всех знает, что именно с ним происходит. Я думаю, что какая-то часть тела моего деда уже тогда сознавала, к чему все клонится, потому что в тот раз, сидя у входа в зоопарк, он и рассказал мне свою последнюю историю о бессмертном человеке.

Итак, дед потирал колени и говорил.

Осада Саробора. Мы никогда о ней не упоминали, потому что дела обстояли крайне плохо, но все же имелся некий шанс на улучшение ситуации. Была какая-то надежда, что в тартарары все сразу не провалится. Конференция на побережье, где я должен был присутствовать, закончилась. Я уже собирался ехать домой, когда мне позвонили и сказали, что в Мархане есть раненые.

Когда я добрался до Мархана, то увидел там множество палаток и огромное количество людей, получивших пулевые ранения во время внезапного боя на дороге, несколькими милями выше лагеря. Пока я перевязывал этих людей, они мне рассказали, что прибыли туда для предстоящего захвата авиазавода в Марханской долине, для чего в ход будет пущена сперва тяжелая артиллерия, а затем — пехота. После этого, по их словам, они были намерены идти на Саробор. На Саробор! Можешь ты себе это представить? Саробор, где родилась твоя бабушка!

В общем, я нашел их генерала и спросил:

— Что это здесь, черт побери, творится?

Знаешь, что он мне ответил?

Он заявил:

— Этим мусульманам нужен выход к морю, вот мы их к нему и пошлем — сплавим вниз по реке, одного за другим.

Что тут можно сказать? Мы с твоей бабушкой венчались в церкви, но я все равно женился бы на ней, даже если бы ее родня попросила меня освятить этот брак в мусульманской ходже. Мне что, трудно раз в год сказать ей «happy Eid» [6] «Happy Eid» — английский перевод арабского выражения «ид мубарак», «поздравляю с праздником». , если сама она всегда с большой радостью и готовностью зажигает в церкви свечи, поминая моих мертвых? Я был воспитан в православной вере, но в принципе предпочел бы обратить твою мать в католичество, чтобы избавить ее от купания в грязной воде церковной купели. На самом-то деле я ее и вовсе крестить не стал. Мое имя, твое имя, ее имя!.. В конце концов, единственное, чего ты по-настоящему хочешь, это чтобы у тебя был тот, кто станет тосковать по тебе, когда придет время опустить твое тело в землю.

Итак, я покинул Мархан, но домой не поехал. Все вы — ты, твоя мать и бабушка — были там, но я туда не вернулся, когда наконец объявился мой сменщик и освободил меня. Я даже лица этого молодого врача теперь вспомнить не могу. Как только он пришел, я сказал «до свидания», вышел на дорогу и целый день брел пешком, пока не добрался до Саробора. Было жарко — пятьдесят градусов в тени, и в долине Амоварки все пересохло, выгорело, зелени там почти не осталось. Кругом стояла тишина, слышалось лишь бормотание каменистого горного ручейка, берущего начало в Мархане. Это происходило тринадцать лет назад, когда, как ты, должно быть, догадываешься, и война еще даже в войну-то как следует не успела превратиться. На холмах близ Саробора тогда росли оливы, прямо-таки целые рощи. Ты-то, наверно, и не помнишь, как выглядел этот город до того, как они за него взялись и стали поливать артиллерийским огнем сперва соседние мусульманские селения, а затем и Старый мост обрушили. Он рухнул в воду, точно был сложен просто из бревен, как какая-то ерундовая, временная переправа…