Джефф Николсон - Бедлам в огне

Наутро, как и неделю назад, рядом ее не оказалось. Была суббота, и вновь я проснулся в несусветную рань от стука в дверь. Открыл и вновь увидел очередь из десяти пациентов. И вновь состоялась церемония передачи недельных трудов, и вновь я остался наедине с тысячью страниц машинописного текста.

Как и в прошлый раз, все выходные меня доводили до отчаяния горы дурных, очень дурных произведений. Снова бессмысленные анаграммы: “героин” и “регион”, “битва родней” и “бредит война”. Снова детские воспоминания; квазирелигиозная галиматья; еще один отчет о другом (но точно таком же) футбольном матче; еще один список фактов, которые автор считал любопытными: что у москита сорок семь зубов, что у 90 процентов американских подростков есть прыщи, что 4 июля 1776 года Георг III написал у себя в дневнике: “Сегодня не произошло ничего, достойного внимания”. Еще одна околесица о том, что мир похож на улей; еще одна “исповедь” – на сей раз автор утверждал, что задушил страдающую раком бабушку, чтобы положить конец ее мучениям. Гадкое и натуралистичное описание жизни в женской тюрьме, где надзиратели – мужчины, которые убивают заключенных, использовав их перед смертью для порнографических и сексуальных целей. Подозревал ли я в авторстве Андерса? Ну да, именно его я и подозревал. Я также подозревал, что дотошное описание, как женщина бреет ноги, подмышки, пах, голову, предплечья, брови, пальцы ног и так далее, принадлежит Черити. А еще я считал весьма вероятным, что вполне литературный, пусть и бессмысленный пересказ книги Конрада “Сердце тьмы” написан Байроном. Разумеется, я понимал, что могу ошибаться. Все эти предположения были, несомненно, поспешными и могли вводить в заблуждение, но меня это больше не волновало. С меня было довольно.

На этот раз я читал гораздо менее внимательно. Какая разница? Что мне полагается извлечь из этого словесного потока? Что мне полагается найти в этих текстах? Я поймал себя на том, что смотрю в окно. Я поймал себя на том, что мысли мои блуждают где-то далеко. Я поймал себя на том, что думаю об Алисии, о своем будущем, о работе в магазине, которую бросил, о родителях, ни о чем. Порой я сознавал, что минут десять пялюсь на одну страницу и ничего не понимаю, и меня это не волновало. Я уже принял решение. Я ухожу.

В воскресенье вечером в хижину зашел Линсейд и спросил, как идут дела, – но не для того, чтобы выслушать ответ, а чтобы сообщить мне очевидное: завтра утром мой отчет должен лежать у него на столе, а вскоре после этого я “предстану” перед пациентами. Я сказал, что все будет в порядке.

На следующее утро в девять часов я доставил отчет в кабинет Линсейда. Отчет опять состоял из одной страницы. Точнее, он состоял из одного предложения в три слова: “Эти люди – сумасшедшие”.

Прежде чем написать это предложение, я немало потрудился. Я перебрал всевозможные синонимы и эвфемизмы. Я испробовал всевозможные прилагательные и определения. Я подумывал о том, чтобы украсить отчет отборными и эффектными непристойностями, но в конце концов пришел к выводу, что самое простое решение – самое лучшее. Линсейд смотрел на эту единственную фразу несколько дольше, чем на исписанную страницу, которую я вручил ему неделю назад. После чего сказал:

– Я должен подумать.

Меня это вполне устраивало, поскольку мне было плевать, что он – или кто-то еще – думает.

Я отправился в лекционный зал, где пациенты уже расселись кружком. На этот раз у дверей торчали санитары – наверное, предвидя новые беспорядки, – да и Алисия маячила у дальней стены. Кто она? Мой ангел-хранитель, который хочет избавить меня от неприятностей, или соглядатай Линсейда? И вновь мне было наплевать. Я занял единственный свободный стул, пристроил на коленях гору рукописей и оглядел лица больных: вспыльчивые, безучастные, сердитые, враждебные, – быть может, в них крылась истина. Я точно не знал, что мне сказать, но в сути не сомневался, и едва открыл рот, как слова полились сами, – и звучали они на редкость четко и продуманно.

– Думаю, вы догадываетесь, – начал я, покачивая пачкой рукописей, – что это полное дерьмо. Вздор. Бессмысленный, никчемный. Вы даром тратили время, когда писали. Я даром тратил время, когда читал. Не знаю, зачем вы это делали – из глубокой психологической потребности или чтобы меня позлить, – но если верно последнее, то вы добились цели. Меня ваше графоманство разозлило. Я не говорю, что ваши работы ничего не раскрывают. Уверен, что раскрывают. Но они не раскрывают ничего такого, чего бы мы уже не знали. Они свидетельствуют о том, что вы все, как бы это сказать… сумасшедшие. Они свидетельствуют о том, что вы – безумные, ненормальные, чокнутые, спятившие, рехнувшиеся, помешавшиеся, сбрендившие, свихнувшиеся, умалишенные, долбанутые, психованные. Они свидетельствуют, что вы психи, маньяки, шизики. Они свидетельствуют, что у вас не все дома, винтиков в голове не хватает, шарики у вас заехали за ролики, что вы больные на всю голову, что вам не хватает одного тома до полного собрания сочинений. И самое главное: если мне придется сидеть в этой хижине неделю за неделей, день за днем и читать ваши сочинения, то, думаю, у меня есть все шансы стать таким же сумасшедшим, как и вы, и эту цену я платить не готов. Поэтому я сделаю вот что: отнесу этот словесный понос к себе в хижину, засуну в печку и сожгу. А потом уеду домой.