В первый же день «исследований» я заскучал. Пес напрочь не понимал, что от него требуется: когда я держал перед ним бумажки, пялился недоуменно, а иногда начинал вылизываться. Ему хотелось только играть. И мы наигрались всласть — я бегал по двору, а он гонялся за мной, пока я не выбился из сил.
Папа каждый день допоздна пропадал на работе и не догадывался, что я забросил эксперимент. Иногда он спрашивал, как идут исследования. «Все в порядке», — отвечал я, надеясь, что времени еще много. Главное — начать за пятнадцать дней до школьной презентации. Но месяцы сменяли один другой, а я вообще позабыл про эксперимент.
Однажды на уроке учительница напомнила нам, что до «Фестиваля науки» осталось три дня. У меня засосало под ложечкой. В тот день меня забрала из школы мама. Едва оказавшись дома, я юркнул в свою комнату, прикрыл дверь и вытащил журнал наблюдений. И начал вносить в графы результаты несостоявшихся испытаний, высосанные из пальца. Подделывал все, вплоть до дат. У меня хватило ума смекнуть: для правдоподобия надо написать, что к концу эксперимента пес постепенно начал различать фигуры. А когда я провел тесты без лакомств, то по реакции пса понял, что он распознает фигуры. Мне вспомнилась история про собаку Павлова. Павлов, по моему разумению, был очень похож на безумных гениев из комиксов, а мой эксперимент — на его эксперименты. Значит, получилось убедительно, рассудил я.
Так уж случилось, что в тот день папа вернулся домой рано. Едва я закончил заполнять журнал, громко хлопнула входная дверь. Я испуганно швырнул ручку в угол — избавился от улики. А папа сразу прошел ко мне. Я похолодел: неужто он меня насквозь видит?
— Ну как дела на научном фронте? — спросил он, как я и ожидал.
Не успел я раскрыть рот, а папа заметил мой журнал, раскрыл.
— Вот тут все данные, — сказал я.
Он на меня даже не посмотрел — углубился в журнал. Перелистал страницы, поразмыслил над моими результатами, положил журнал на стол и взглянул на меня.
— Значит, пес распознает фигуры, а?
— Ну да. Даже странно, — пробурчал я как можно уклончивее.
— Ну да, даже странно, — повторил он за мной. — Наверно, ты не будешь возражать, если я проэкзаменую Брауни — должен же я увидеть своими глазами.
Я похолодел. Спасала лишь одна надежда: а вдруг Брауни каким-то чудом, по наитию распознает фигуры и среагирует так, как я написал? Папа поднял листочки с рисунками — все эти месяцы они пылились в моей комнате на полу — и вышел во двор.
— Вообще-то Брауни не всегда реагирует. Это от его настроения зависит… и еще от разного… — придумал я на ходу отмазку.
Папа не слушал. Он позвал пса, и Брауни подбежал к нам. Папа поднес к слюнявой морде Брауни первый листочек — с треугольником. Согласно моему журналу наблюдений на треугольник Брауни не должен был реагировать никак. Ну, он и не среагировал. К сожалению, на круг и квадрат он не среагировал тоже — а ведь должен был, соответственно, либо обнюхивать мои руки, предвкушая лакомство, либо выполнить команду «сидеть».
Брауни убежал, а папа обернулся ко мне. Взглянул мне в глаза. Лицо у него было настолько спокойное, что смотреть жутко.
— Даю тебе шанс: немедленно расскажи мне все, что имеешь сказать, — проговорил папа.
Я тут же заревел в голос. Рыдая и давясь соплями, сознался, что не провел эксперимент, потому что забыл. Сознался, что подделал наблюдения и выводы. Папа схватил тетрадку с журналом, порвал надвое и попытался зашвырнуть за забор. Но страницы посыпались на землю, точно унылые конфетти. А папа принялся их топтать — яростно, будто пытался стряхнуть с ноги голодного волка. Это длилось секунд двадцать, не дольше. Папа в сердцах схватил игрушку Брауни и зашвырнул через весь двор, точно олимпиец — ядро. Брауни сбегал за игрушкой и принес ее папе — мол, давай еще поиграем. И тут папа взорвался:
— Брехня! У тебя не журнал наблюдений, а брехня на брехне!
— Папа, папа, ты же говорил, что даешь мне шанс рассказать! — взмолился я.
— Вот ты и рассказал. Одна брехня, бля!
На крики выбежала мама. Успокоила папу, увела его в дом для разговора.
Минут через десять папа вернулся во двор. Он немножко отошел, но чувствовалось: в его душе еще не все перекипело.
— Ты опозорил все научное сообщество. Всех ученых поголовно, самого, бля, Эйнштейна!
Я сказал, что осознаю свою вину и прошу прощения.
— Черт подери, это же моя профессия! Я к своей профессии серьезно отношусь, бля!
— Знаю, папа.
Читать дальше