Рейчел Кинг - Полет бабочек

Что ж, она бессильна сделать что-либо с той самой женщиной, но бабочки-то находятся здесь, в ее собственном доме? — как они ее раздражают!

Забыв о том, что надо умыться, она, как была в ночной рубашке, уверенными шагами направляется вниз, в кабинет Томаса. Ящики, наполовину опустевшие, теперь уже не такие тяжелые, как раньше, и она тащит первый из них волоком наружу — через буфетную, на задний двор. Она опрокидывает ящик набок, и оставшиеся в нем коробки вываливаются на траву. Сверху на них сыплются опилки.

Ей приходится сделать несколько заходов, чтобы принести остальные ящики, даже те, что уже были пусты, а также выдвижные ящики Брэйди, стоявшие на письменном столе. Остальные закрыты на ключ, и она, собравшись было потащить целиком весь шкаф, сразу же понимает, что не сможет сдвинуть его с места. Коробки с отсортированными образцами все еще разбросаны повсюду — валяются на полу, стоят на полках. В своем саду она сооружает башню из бабочек и на мгновение жалеет о том, что должно сейчас произойти. Но она знает, что это все к лучшему.

К основанию всей кучи она подкладывает тряпку, смоченную керосином, — опилки легко воспламенятся, а ящики сухие, как бумага. Она чиркает спичкой дрожащими руками, и та ломается. Еще одна мысль приходит ей на ум: она занималась любовью с Томасом, но он-то, наверное, думал о той женщине из Бразилии. Ведь было темно. Он мог вообразить, что это она была на нем сверху, а не Софи.

Она берет другую спичку. На этот раз огонь зажигается, и она держит спичку до тех пор, пока та не догорает до самых пальцев, только потом наклоняется и подносит спичку к тряпке.

Солнце уже попадает в сад, как раз когда пламя охватывает близлежащий ящик — он чернеет, прежде чем загореться, как будто на нем расплывается чернильное пятно. Софи стоит лицом к дому и замечает движение в окне спальни Томаса. Появляется его лицо — белым пятном в темпом окне. Она видит, как он открывает рот, но не произносит ни слова. Чувство вины укалывает ее, и она делает шаг вперед, к огню, который бежит по опилкам, — рассыпанным по земле. И тогда Томас распахивает окно. Болезненное выражение пробегает по его застывшему лицу, прежде чем он снова открывает рот и кричит:

— Нет!

Это слово катится по садику, отскакивает от кирпичной стены за розами, от сливового дерева и от старого дуба. Оно проникает в уши Софи и отдается уколом в ее мозгу. Они оба смотрят друг на друга чуть ли не вечность, и в ушах ее все еще звучит эхо его голоса. Затем раздается другой звук — треск горящего ящика. Этот шум словно приводит ее в чувство. Она оглядывается на окно, но Томаса там уже нет.

Она бежит к другому краю сложенной кучи — туда, где лежали ящики Брэйди, еще не тронутые пламенем. Она бросается к ним и начинает тянуть их в сторону от линии огня. Она волоком тащит дымящиеся коробки, от некоторых из них летят искры, и вот ее муж уже рядом с ней, и они делают все вместе. Томас затаптывает пламя, она пытается делать то же самое, но ступни у нее босы. Она просто отмечает про себя боль, когда ноги покрываются волдырями от ожогов.

Они отодвигают от огня все, что можно спасти, и Софи понимает, что плачет — обильные слезы ручьями стекают по щекам. Наверное, из-за дыма или сожаления, которое теснит ей грудь. Она кидается в последний раз в огонь, но Томас обхватывает ее руками, сильными на этот раз, и неистово тянет назад, и они вместе надают на землю, плача. Она утыкается лицом в его грудь.

— Почему, Томас?

Она сама не знает, о чем спрашивает его, но похоже, что этот вопрос — ко всем ответам, которые ей хочется услышать.

Томас издает звук, будто ему сдавило горло, но потом слышится его голос — тихий и надтреснутый:

— Он убил ее.

Этого ей пока достаточно, и она остается лежать на земле в его объятиях, дым тем временем поднимается к небу, а огонь, которому больше нечем поживиться, постепенно угасает.

Риу-Негру, март 1904 года Томас убил Родригеса точно так же, как он убил Артуро. Лучше бы он потерял язык в результате какого-нибудь несчастного случая и остался немым, как Мануэль. Тогда бы он никак не смог подвергнуть жизни этих людей опасности. Он свесился через борт лодки, наблюдая за тем, как пенится ленивая черная вода за кормой, и чувствуя у себя в кармане свинцовую тяжесть письма к Роберту. У него теперь нет иного выхода, кроме как отправиться в лагерь, чтобы предупредить всех о Сантосе и уговорить их покинуть Бразилию. Язык его онемел и едва ворочался во рту. Теперь для него нет места, где бы он чувствовал себя в безопасности. Если Антонио проследил за ним накануне, он мог с таким же успехом проследить за ним и сегодня и узнать, что он обнаружил тело Родригеса.