– Если бы змей этот по правде был, его бы и другие заметили. Сейчас самое время – девки с парнями до утра по кустам отираются. Ещё парень, понятно, может и не заметить, а у девок глаза как раз к небу. Такой бы визг подняли – до космоса звенело бы. А тихо всё, будто замерло, значит, вижу его только я.
Летел змей величаво, хотя крыльев у него не было, его будто ветром по небу несло.
– Плывет, как дирижабль, – подумала Мария Ивановна.
Дирижабли она тоже видела по телевизору и не понимала, как это они летают без крыльев, такие громоздкие. Вот воздушные шарики – это ясно, а тут эдакая бандура. Именно отсутствие крыльев у летящего гада почему-то окончательно уверило Марию Ивановну в том, что все, происходящее с ней, – сон или видение, вроде того, что случается во время солнечного удара.
С ней когда-то очень давно случился такой. Жара тогда стояла страшенная, а она была молодая, модничала, кудри навила, хотела парня одного завлечь и не покрыла голову. Так и кувыркнулась в картофельную ботву, а пока в себя приходила, виделся ей залитый солнцем морской берег, и она все хотела войти в море и никак не могла. Вот и сегодня, явно ж обморок, и кто его знает, почему – может излучение какое, а может и химия, её нынче везде понатолкано. А к фельдшеру в любом случае надо на днях забежать.
Мария Ивановна окончательно успокоилась и начала досматривать видение с таким старанием, с каким обычно смотрела любимый сериал, если содержание очередной серии предстояло во всех подробностях пересказать закрутившейся с делами и не успевшей вовремя к телевизору соседке. И женщина обстоятельно рассмотрела и даже пересчитала все части зверя, предвкушая удовольствие от будущих рассказов.
Голов у зверюги было семь, а морды были разные. Одни – страшные как смертный грех, другие – щерящиеся, лукавые, но все какие-то не похожие на змеиные или горынычьи, будто человечьи лица, хотя и противные до жути. И Марию Ивановну впервые в жизни посетило сожаление, что не умеет она фотографировать. Да и фотика у неё не было, а ведь мог бы быть. Прошлым летом парнишка какой-то приходил, трясся весь, предлагал, новый, хороший. Просил пятьсот рублей, да она, дура, пожадничала, отказалась, была бы вещь в доме. Но даже если бы и был, не брать же его с собой ночью на огород? Хотя, что это она, совсем дурная стала, нельзя же сфотографировать сон, так что нечего и жалеть, фото-то в любом случае не получилось бы.
Разномастные головы щетинились множеством острых рогов, похожих на бычьи, и Мария Ивановна с третьего раза насчитала их ровно десять.
– Не хватает! Голов семь, а рогов всего десять, а нужно четырнадцать. Ненормальный какой-то, урод недотыканный. Некоторые рожи у него как у носорога – однорогие. Нет, у носорога рог-то на носу, а у этого на темечке почти. А может, ему кто рога пообломал? Да уж, чудо-юдо страшенное.
Каждая голова гада венчалась ослепительной прозрачной короной, и женщина сразу поняла, что не просто стеклянные они.
– Гляди-ка, модник-сковородник! Хрусталя-то сколько, богато. Чего только не привидится, это ж надо – короны на сволочи такой.
Лап было двенадцать, и они тоже были разные. И Мария Ивановна даже стала загибать пальцы. Две, передние, львиные. Две медвежьи. Две вроде лошадиные, но с раздвоенными копытами. Две заячьи. Две, задние, словно у ящерицы. Да ещё торчащая посередине пуза пара огромных свинских ножек. Это смешение лап было таким гнусным, что Мария Ивановна чуть не плюнула, но отвлеклась.
Змей, точно покусанная слепнями корова, ударил длиннющим игольчатым хвостом и, как метлой, смёл им с неба вороха звёзд. Те, синие, крупные, лавиной посыпались вниз, словно перезрелые сливы с того старого дерева, что стоит у летней кухни. Его осенью лучше вообще не касаться, чуть тронь – и половина ягод уже внизу, все мятые-перемятые, только на повидло и годятся.
А чудище было уже совсем близко, почти заняло собой небо, словно огромный красный стяг, развевающийся на ветру.
– Как я сразу не догадалась: он же красный! А красных зверей не бывает. Сон, точно сон.
Змей часто и разрозненно дышал всеми своими рожами, и бока его раздувались и опадали, как у загнанной лошади. Мария Ивановна теперь отчетливо видела пупырчатую жабью шкуру на тулове гада, загнутые металлические когти на огромных львиных и медвежьих лапах, черную щетину – на лошадиных, драный серый пух – на заячьих, болотную чешую – на ящеричных. И вообще, был он грязным, замаранным, этот змей, как вывалявшаяся в луже свинья, грязь висела на нем комьями, липкая, густая, зловонная. Таким грязным, что женщине на секунду захотелось помыть его, неприкаянного.
Читать дальше