Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

К концу первой недели безмятежной жизни на Зубовке история этой их общей глупости стала потихоньку забываться. Лёвка носился по городу с каким-то кортиком или кинжалом, Аделина активничала у себя в гимназии, наверстывая упущенные дела, которые пришлись на затянувшийся период застоя и недосыпа.

Но получилось так, что жену свою Лев Гуглицкий обманул. Не стал ждать объявленный им же месяц, видя, как страстно теперь мечтает она о компьютере, и сократил обещанный срок до десяти дней. Плюнул на долговое обязательство, решил, разберется как-нибудь: в крайнем случае, отдаст в счет частичного погашения наградной морской кортик, изготовленный по специальному заказу для Арвида Пельше, с золотой рукоятью и памятной надписью ЦК КПСС. Лёвка по случаю перехватил его пару лет назад у друга семьи дальней родни бывшего члена советского политбюро. Обменял на десятилетнюю «Шевроле». Ну а тачку эту принял уже у своих, цеховых, за часть боевого японского доспеха, а конкретно — за неполный комплект грудных пластин «гусоку» эпохи войн Сэнгоку с изображением гербов. Для обоюдного и полного удовлетворения сторон добил сделку двумя защитными наголенниками тех же времен. Вышло то на то. Вернее, оба они, что Лёвка, что продавец секонд-хенд тачки прекрасно знали, что доспех, вероятней всего, фуфловый и атрибуцию наверняка не пройдет, но зато выполнены элементы этого доспеха так, что, не будучи знатоком, навряд ли кто-либо сможет на глаз усомниться в подлинности предметов. Кроме того, коллегу-коллекционера уже ждал нетерпеливый купец, про которого было известно, что тот хватает все подряд, не торгуется и, заполучив вещь, уже не выпускает из рук никогда. В чистом виде невежественный собиратель-дилетант с необеспеченным знаниями капиталом — ровно то, что нужно любому образованному представителю Лёвкиной профессии, по ряду объективных причин не сделавшему нормального состояния.

Гуглицкий и сам знал на него выходы, но просчитал, что комбинацию все же лучше будет усложнить через кортик Пельше, потому что, если сложить, вычесть и снова сложить, то на выходе предприятия сумма получалась прилично больше.

Прасковья была дома, когда Лёва заносил в квартиру эти картонные коробки, красивые такие, цветастые, пахнущие складом, пенополиуретаном и новым Аданькиным счастьем. Гуглицкий привез их сам, на «бэхе». Занес в спальню и стал распаковывать. Потом пришла Ада; Прасковья покормила ее, и та присоединилась к мужу, чтобы помочь соединить друг с другом отдельные части этого свалившегося на нее добра. Угомонились не скоро, все возились с покупкой этой своей, настраивали там что-то, ругались потихоньку, спорили все про какое-то электрическое. Потом «грузили, загружали, разгружали, перегружали» чего-то, она не поняла. «Почту» отчего-то недобрым словом поминали. И смеялись громко потом, и смех был у них веселый, довольный. Только все равно ничего у них в спальне не получилось.

А на другой день явился мастер, какого Аданька вызвонила. Чудной такой, мальчишечка еще совсем, навроде старшего школьника. Худенький, очкастый, вежливый не по возрасту и в резиновых тапках на шнурках. Майка на нем с буквами была еще, огромными и не по-русски, и, главное дело, джинсы рваные по коленкам, с дырами, едва обметанными изнутри белой ниткой, а концы у ниток все одно торчат неприбранные. И молчун.

Прасковья ничего не сказала, конечно, не ее это дело мастеров хозяйских охаивать, а только все равно было неприятно, что в таком виде пацанчик к людям заявился, хоть и вызывали. А когда узнала ненароком, во сколько приход его обошелся, от Ады, так ахнула, натурально. Ушла к себе и долго сидела на кровати, все думала, что ж такое делается на свете, что соплячьи внуки такую власть нынче заимели. И за что — за простое электрическое включить?

Зато после него заработало, все как Аданька хотела, и она в щеку поцеловала еще Прасковью, радовалась, что наладилось, наконец, у них в спальне. Теперь там жужжало и пикало, и огонек зеленый, как у такси, мигал, и машина эта новая, источающая запах гуталина, листы выплевывала из себя, будто блины бумажные пекла. И все у них с Лёвой теперь было распрекрасно, только вот дети никак не хотели рожаться.

Но зато чудеса проклятые, что житья не давали, окончательно, видать, отгремели свое. И потому «Оптима» успешно отбыла на антресоль, пузырек с остатками мазилки улетел в мусорку, Череп заметно повеселел и перестал кидаться на пустую стенку, Гоголь же, единственный из гуглицкой семьи, кто не разделял общей радости, отряхнулся, подправил оперение тушки, натащив пуха ближе к пролысинам, и принялся за старое, привычно-злобное и беспричинное. Крикнул: