Антуан Володин - Малые ангелы

Послышались шаги Лили Юнг, делегированной уведомить Шейдмана об отсрочке казни. Послышался шум, исходивший от ее маленьких фетровых ботиков, топтавших белый бударган и бударган фиолетовый, стебельки которых все уже были одинаково сероватыми и превращались в пыль при малейшем прикосновении. Трехсотлетняя шагала по земле, остававшейся в течение двух лет после того, как праматери утолили жажду Шейдмана йогуртовым спиртом и затем отошли от него на некоторое расстояние, чтобы расстрелять, запретной даже для животных. На этой кругообразной территории, отнюдь не живописной, с крошечным, заросшим травой холмиком, крохотной ложбинкой и булыжниками, столь привычными взгляду Шейдмана, что он дал каждому из них свое имя, Шейдман занимал центр, и теперь, когда путы с осужденного спали, центр этот словно удвоился: в нем был столб, черный и грязный, а в двух метрах от него, такой же черный и грязный, сам Шейдман, очень странный. Подошла Лили Юнг и составила третий полюс, выряженный в красную шапочку.

Она начала говорить. Речь ее была бесконечной, как всегда, когда Лили Юнг брала слово. Она была еще далека до завершения своей речи, как уже повеяло ночным холодом и на небесном своде зажглись первые звезды.

— И ты сможешь потом занять соседнюю юрту, — говорила она, — или поселиться под фетром у Варвалии Лоденко, потому что она ушла, наша Варвалия, она пошла бороздить последние бастионы цивилизации, чтобы попытаться исправить твои ошибки, и она не вернется так скоро. А когда мы вновь отправимся в кочевье, ты разберешь свою палатку и последуешь за нами, нам нельзя спускать с тебя глаз. И если ты хочешь, чтобы кто-нибудь из животных…

Шейдман ходил перед ней взад и вперед, неуклюже пытаясь ее избегать. Ему не нравилась мысль о помиловании: во-первых, потому что он знал, что заслуживал смерти, и еще потому, что теперь до скончания времен он должен будет благодарить матерей за то, что те не изрешетили ему кожу. Ему не нравилась также велеречивость Лили Юнг, и, в довершение всего, его выводило из себя дыхание старухи, распространявшее зловоние ревеневой рвоты, верблюжьего сыра, гумуса, зловоние тысячу раз пережеванной слюны, чая с молоком, бессмертия, лагерного арго, костров, разведенных на кизяке яков, просмоленного отверстия курительных трубок, травяного супа и дыма.

Ночь сгустилась, появилась луна и затем исчезла, оставалось еще полчаса темноты, умноженных на три, затем на востоке просочилась заря, и затем опять наступил конец дня. Шейдман опустил голову, как животное, ищущее лишайник, он смотрел снизу вверх, встряхивая шевелюрой жирных прядей волос и шевеля руками, похожими на связки пузырчатых ремешков, и сотрясения передавались длинным струпьям чешуйчатой кожи и мяса, отходившим у него от шеи и скрывавшим полностью его тело и ноги. Его качало. Пролетело множество ночей. Луна убыла, став крохотным полумесяцем, затем облака снега с воем покрыли степь, не просыпав ни капли снега, и наступили очень короткие дни, чередовавшиеся с ночами, во время которых земля сжималась от холода и дрожала. В сумерках крошились пучки фиолетового бударгана. Обожженный инеем, белый бударган походил теперь на черный соломенный тюфяк. Затем солнце отказалось согревать местность. Звезды окислялись, бледнели и снова возрождались на мрачном бархате мира, скрюченные в зловещих всполохах собственного мерцания. Дневные и ночные картины следовали одна за другой, как диапозитивы в разлаженном диапроекторе.

Все это время Лили Юнг излагала мотивы постановления, которое выработали старухи, и Шейдман то подходил ближе, то отступал немного назад, то перемещался на два шага влево, то вправо, окутанный тенями, делавшими его тело нечетким, и тело его в это время принимало положение, которое делало его похожим то на боксера, то на изможденного лихорадкой барашка. Иногда Лили Юнг присаживалась, поджав под себя по-турецки ноги, чтобы немного отдохнуть, или покурить, или закусить кусочком твердого сыра, который она доставала из одного из своих карманов, или же чтобы разобрать и смазать свой карабин.

Шейдману идти было некуда, и, несмотря на скуку, в которую его погрузил монолог Лили Юнг, он оставался на месте. К этому следует добавить, что страх смерти, покинув его, оставил в нем изнуряющую пустоту. Ему было тяжело переводить дыхание, и он старался не начинать слишком долгих рассказов. В двухстах метрах от него на границе запретного круга мелькали другие бабушки Шейдмана, так же как и он, утомленные болтовней Лили Юнг. Время от времени одна из них начинала ощущать, как в ее разуме что-то стирается, и тогда она просила внука не обращать внимания на Лили Юнг и рассказать еще один странный наррац. Было установлено, что странные наррацы, исходившие из уст Шейдмана, должны затыкать брешь в памяти; и даже если они пробуждали не столько конкретные воспоминания, сколько шевелили в их мозгу привидевшиеся им когда-то сны или кошмары, это помогало старухам связать воедино свои ставшие пресными видения, опыт вчерашних поющих дней. Наррацы вторгались в их подсознание музыкальным образом, по аналогии, полихронически и магически. Так они на них и воздействовали.