Антуан Володин - Малые ангелы

То, что конец мира, где все берет свое начало, находится в романе «Малые ангелы» где-то в Восточной Сибири, возможно, заинтригует русских читателей: и действительно, французская литература не так часто распространяет свое влияние на эти удаленные края. Но поскольку Володин систематически лишает всякую географическую отсылку какой-либо сугубой реальности, то и здесь Сибирь также вырывается из собственно русского контекста и приобретает фантастические очертания. К тому же смещение, которое производит Володин, имеет более временные, чем пространственные характеристики. С одной стороны, становится возможным, «пройдя через коллективную память и коллективное подсознание, обрести» [10] Volodine A. Ecrire en frangais une litterature etrangere. Op. cit. P. 53. в той реальности, которая нам представлена, что-то свое и близкое: так, в доме для престарелых под названием «Крапчатое зерно», «в тысячах километров от всего», в самых глубоких недрах тайги, можно почувствовать, например, «запах, который распространяют иллюстрированные литературные журналы, обложки которых прославляют красоту самоходных комбайнов и гусеничных тракторов… или же имеют своим сюжетом группы молодых работниц, достаточно упитанных, стоящих перед тоней или нефтяной скважиной, или же расплывшихся в радостной улыбке кокетливых энтузиасток на фоне атомных станций и скотобоен» [11] Наррац 23. С. 138. . По закону ли метонимии или нет, но все это — запахи Советского Союза, что исходят из данного пространства художественного текста. А между тем, эти запахи есть всего лишь воспоминание: мы понимаем, что история поколений, которые поставили свой героизм на службу обществу, идущему к эгалитарному идеалу, и которые «героически созидали его до тех пор, пока оно не перестало более функционировать» [12] Наррац 23. С. 139. , относится к прошлому; что же касается реальности настоящего, то она, кажется, не соответствует более ничему уже известному не только в мире постсоветской действительности, но и где-либо еще.

И это не случайно: в «Малых ангелах», как скажет Володин в своем интервью, «все происходит века спустя после Чернобыля» [13] Wagneur Jean-Didier. Entretien avec Antoine Volodine: «Tout se deroule des siedes apres Tchemobyl» // Liberation. 2 septembre 1999. P. II–III. , словно под знаком ядерной катастрофы. Это время конца мира, когда «человечество вступило в практически финальную фазу своего заката» [14] Наррац 6. С. 52. , когда «больше почти не рождалось детей» [15] Наррац 40. С. 242. , когда пространства животного и растительного миров стали мутирующими и неотчетливыми, когда «дневные и ночные картины [стали следовать] одна за другой, как диапозитивы в разлаженном диапроекторе» [16] Наррац 33. С. 201. , и весь пейзаж постепенно «превратился в ночную хлябь» [17] Наррац 49. С. 274. , где дюны уже расползлись, «выйдя их своих знойных русел, чтобы заполонить когда-то благоденствующие края и задушить их, покуда те не примут их абсолютно безраздельного господства» [18] Наррац 31. С. 189. .

«Существует страшная формула, источник которой мне не известен: „Энтропия мира стремится к своему максимальному выражению», — заметил Виктор Сегален на полях своего «Эссе об экзотизме» [19] Segalen V. Essai sur l’exotisme: Une esthetique du Divers // СEuvres completes. Vol. 1. Paris: Robert Laffont, 1995. P. 766. И далее: «Энтропия — эта сумма всех внутренних сил, нерасчлененных, всех статических сил, всех низких сил энергии. <���… > Я представляю себе Энтропию как самое страшное чудовище Небытия. Небытие состоит из льда и холода. Энтропия тепловато-безразлична. Небытие возможно представить себе алмазным. Энтропия вязкая. Тепловато-безразличное тесто». (Ibid.) . Создается впечатление, что картина мира, предложенная нам в «Малых ангелах», показывает именно самый конец того процесса, о котором говорит «страшная формула» Сегалена. В эту эпоху человеческой истории «даже значение слов находилось в состоянии исчезновения» [20] Наррац 37. С. 224. ; расширение сферы неразличимости достигает таких пределов, словно мы находимся по ту сторону языковых антиномий. Так же, как невозможно более различить меж собой особи и отделить день от ночи, так и любая попытка противопоставить цивилизацию варварству теряет всякий смысл, потому что атмосфера опустошенности, господствующая повсюду, наступает после «конца цивилизации и даже после окончания варварства» [21] Наррац 13. С. 87. ; и уже тем более не имеет смысла противопоставлять жизнь смерти: те несколько представителей человеческого рода, что скитаются еще по поверхности этого необитаемого мира, удерживаются все «в состоянии промежуточном между жизнью и смертью» [22] Наррац 32. С. 195. , в экстремальном состоянии сверхвыживания — как народ джан у Платонова, будучи все более и более «не способные на продолжение собственной жизни и не ведающие, как умереть» [23] Наррац 43. С. 255. Ср. необычайное по силе изображение Платоновым этих «лишенных существования людей», каковыми являются джан: «Народ был весь живой, но жизнь в нем держалась уже не по его воле и была почти непосильна ему. Люди глядели перед собой, хотя и не сознавая ясно, как надо им пользоваться своим существованием; даже темные глаза теперь посветлели от равнодушия и не выражали ни внимания, ни силы собственного зрения, точно ослепшие или прожитые насквозь» ( Платонов А. Джан // Котлован. Избранная проза. М., 1988. С. 204. Гл. 12). .