Александр Григоренко - Мэбэт

— По какой правде?

Езанга понял, что ждет его.

— Не бей меня… а то я умру… совсем ослаб…

Мэбэт ударил его еще раз — он ждал ответа.

— Не бей меня, Мэбэт, — обессилено повторил Езанга…

И вдруг прошептал:

— Ты ведь тоже умрешь…

— Я!? Я — умру!?

Мэбэт кричал эти слова, но сам уже ничего не видел и не помнил; ненависть, черная, как сама слепота, впервые в жизни, оглушила его. Он бил Езангу самозабвенно, не слыша ни его криков, ни своих.

Он не заметил, что перестал кричать Запутавшийся в Силках, и опомнился, когда ощутил, что ноги его будто пинают пустоту. Остановился Мэбэт. Пар не исходил от Езанги — Езанга умер.

Он был первым и единственным человеком, которого божий любимец убил без нужды — от великой ненависти в душе. Езангу он принес в жертву своему вечно довольному сердцу. Так режут белых оленей для ублажения духов.

Жертва была принята с великой благодарностью. Сердце Мэбэта походило на птицу, которую будто держали и не выпускали крепкие, огромные, чужие руки. Но замолк Езанга — тут же ослабли руки, выпорхнула птица и взмыла в небо — вновь счастливая и легкая.

Потом, когда много лет прошло с того дня, Мэбэт нечасто вспоминал убитого, он почти забыл о нем, но воспоминание об освобождении души навещало его часто. В том он никому не признавался, да и само воспоминание казалось ему нелепым, но все же вызывало какое-то тайное, запретное удовольствие. Особенно сильным оно было в первые дни и месяцы после жертвоприношения.

Мэбэт вернулся в чум, нарочно приняв сумрачный облик, чтобы Ядне не видела его непонятной радости.

— Ты отдал оленей? — спросила жена.

Муж ничего не ответил, забрался под шкуры и уснул.

«Отдал», — подумала Ядне и больше ни о чем не спрашивала.

С тех пор о человеке по прозвищу Запутавшийся В Силках никто не слыхал в тайге. Люди не удивлялись тому, объясняя просто: «Мор прибрал». Что сталось с семьей Езанги — Мэбэт не знал, хотя доходили слухи, что видели где-то у чужих людей кривобокую жену нелепого человека. Но это было не интересно любимцу божьему.

И вот теперь нелепый человек сидел перед ним на границе миров, в последнем невидимом чуме Тропы Громов — и Мэбэт понимал душой, что его возвращение в мир людей во власти Запутавшегося в Силках.

— Здравствуй и ты, — глухо произнес Мэбэт и сел напротив.

— Чего ты? — обиженно, но все же радостно сказал Езанга. — Рядышком садись, потолкуем, — он подвинулся, уступая место на комле, — а то мне, знаешь, потолковать-то не с кем, шибко скучно одному сидеть.

Но Мэбэт остался там, где был. В молчании шло время. Вдруг стало страшно любимцу божьему — но не от предчувствия мести, а от ожидания какой-то скверной тайны.

— Э-эх, — Езанга перестал болтать ногами, — не хочешь, видно, потолковать со мной. Жалко…

— Что мне сказать? — проговорил Мэбэт бессильно, но дух Езанги понял слова по-своему.

— Разве не о чем рассказать? Я-то давно здесь, а ты только оттуда. Как детишки расскажи, как жена, как стадо… Всегда есть о чем поговорить добрым людям.

— Я не добрый человек, Езанга. И никогда не был добрым.

— Тиииии… это ты брось. Все люди добрые, только у них не всегда получается…

— Чего — «не всегда»? — поднял глаза Мэбэт.

— О! — воскликнул Езанга. — Вот и разговариваем с тобой. А ты не хотел… Я говорю не всегда получается у них добрыми быть — вечно какая-нибудь пакость подвернется. Идешь на охоту, а петли волки выпотрошили — вот и злишься. У меня было раз: в полынью провалился, лыжину сломал, домой пришел мокрый — не знаю, как жив остался. А жена еще есть не варила. Я ей по загривку — тресь! Ушел в тайгу добрый, пришел — недобрый. Где уж тут добрым быть, раз вымок и лыжину сломал? Так и со всеми людьми: они добрые, да разная пакость мешает.

Мэбэт слушал Запутавшегося в Силках и смятение охватывало его:

— Ты и вправду так думаешь?

— А чего мне врать? — не смутившись, продолжил Езанга. — У меня от ума до языка дорога короткая. И на тебя, коль хочешь знать, я не в обиде. Тебе несладко было, а я тебя донимал — вот ты и разозлился. А так ты добрый.

— Все твои слова ошибка.

— Может и так. Я ведь не умный…

Езанга вдруг соскочил на снег, потоптался немного, разминая затекшие ноги.

— Тебе надо домой, — сказал он. — Пойдем, я провожу тебя.

Говоря это, он не взглянул на Мэбэта — приплясывающей своей походкой пошел впереди него, и теперь любимец божий плелся по следу нелепого человека.

Езанга не оглядываясь напевал свою песню. Вдруг остановился, замолк и скорчился, будто незамеченная предательская стрела поразила его в живот. Не разгибаясь, он обернулся и Мэбэт не увидел прежнего Езанги. Лицо нелепого человека, искаженное, обезображенное страданьем, простонало пронзительно и страшно: