Александр Григоренко - Мэбэт

— Хуже стало — все оборачивалось против меня самой. Дар мой оставил меня, я стала человеком как все люди. Но даже этим даром я оплатила бы свою любовь, если бы не последнее, самое страшное. Однажды я проснулась и не смогла открыть глаз — вот этот, правый. Никто не узнавал меня, все думали, что та девушка погибла, а вместо нее из тайги возникла ведьма. Я сама пустила слух, что родилась одноглазой. Но смотри, смотри, какие у меня были глаза!

Она приблизила свое лицо к лицу Мэбэта и он увидел два зеленых острова на сверкающих льдинах, обрамленных ослепительной чернотой ресниц.

— Ты мучилась, — сказал Мэбэт.

— Да, мучилась. И это я тебе прощу.

Девушка обернулась той безобразной старухой, которую он знал.

— Даже когда ты пришел убивать меня, ты не стал меня слушать. Ты смеялся. Ты убил меня.

— Я пришел убить Одноглазую Ведьму. Скажи, чего ты не можешь простить мне?

Ведьма с хохотом описала круг.

— А ничего не прощу! Ничего! И себя! И того, что все досталось той безмолвной, покорной твари из рода Окотэтта! И того, что сердце твое не знало той болезни, которая доводит до безумия, ведет на преступление и смерть! Ты не страдал ею — вот за это плати! Плати, как я заплатила — своим даром, своим уродством, своей головой! Отдай, все, все, все…

Ведьма кружила, потрясая связкой:

— Вот они твои годы, твои жалкие деревяшки. Теперь они мои, все до последней. Ты отправишься в преисподнюю, а твоя старая дура пусть рубит дрова и таскает нарты чужих людей. Она и твоя невестка, и твой внук будут питаться объедками. Нет — объедками от объедков, ибо сперва ими будут кормить собак.

Так кружила Ведьма, потрясая жизнью Мэбэта. Сердце ее стонало сладкой болью, и эта боль дурманила ее. Она рассекала воздух, казалось, уже не замечая ни человека, ни пса, не видела, как Мэбэт поднял пальму и едва не пропорол ей брюхо, когда она пролетала, почти касаясь земли.

— Хочешь поохотиться? — дразнила Ведьма. — Посмотрим, какой ты охотник.

Она была подвижнее звука и Мэбэта мучила досада от бесполезности его оружия. Она кружила, хохотала — но вдруг прыгнул Войпель и уцепился зубами за связку.

Ведьма в воздухе, собака на снегу — тянули связку, рвали связку. Мэбэт бросился к ним. Но тут Ведьма издала такой свист, от которого у человека и пса потемнело в глазах, и тела скрутило судорогой.

Ведьма вырвалась.

Она улетала не спеша, так чтобы Мэбэт видел — и смотрел долго — в чьих руках его подаренные годы.

Они прошли десятый чум. За воротом малицы Мэбэта было пусто.

— Вот и некуда мне идти, — сказал он.

Войпель подошел к хозяину и вместо ответа положил на снег крохотный кусочек дерева — клык его вырвал щепку. Мэбэт поднял ее и рассматривал безучастно.

— Сколько в ней жизни? — спросил он как бы сам себя, взвешивая на ладони то, что осталось от связки.

— Покажи, — попросил Войпель.

Мэбэт поднес ладонь к его носу.

— Если бы осталась зарубка, — сказал пес, — был бы месяц. А так — не знаю. Дней пять. Может семь.

Мэбэт сел на снег. Он уже никуда не спешил и ни о чем не думал в этот час. Рядом был только пес. И вдруг заговорил любимец божий.

— Когда-то давно слышал я сказку о том, как бесплотные слепили людей из глины, из белой глины, которую нашли на речном берегу. Они лепили руки, ноги, голову, туловище, лепили каждый палец, каждое скрепление костей. Маленькие блестящие камешки сделали глазами, рыбьи чешуйки ногтями, тонкие травы приспособили вместо волос. Кто были эти бесплотные, я не знаю, и откуда пришло им желание лепить из глины, мне неизвестно. Но, судя по сказке, они очень старались. Потом, если верить тому, что я слышал, они пошли куда-то в тайное место, где будто бы росла Вечная Лиственница, из-под корней которой бил источник оживляющей воды. Замысел у тех бесплотных был добрый, потому что набрали они той воды полные туеса, чтобы много было жизни в человеке и чтобы не умирать ему совсем. Но, видно, путь до того источника был неблизкий и пока они ходили, выползли из-под земли другие бесплотные и, ради своей забавы, пропитали фигурки скверной — и ушли радостные. Те, добрые бесплотные ничего не знали и потому лили живую воду на оскверненные тела, и тоже ушли с радостью от сделанного. Так их забавами получился человек. А потом вдруг увидели боги — и добрые, и злые: ни у тех, ни у других не вышло по задуманному. С той поры грызутся они из-за человека, как песцы из-за падали, и все никак не поделят. Я этой сказке не верил и смеялся. Но вот гляжу на свою руку и думаю — чья она? Моя, или — их? И мысли в моей голове — мои ли они? И желания в моем теле — от меня ли они? Удача моя — чья удача? Горе мое — чья победа?