Александр Григоренко - Мэбэт

Беззвучным смехом рассмеялся Мэбэт.

— Что толку молиться бесплотным или проклинать их? Приносить жертвы или не приносить. Одному богу жертва — другому обида и следом — месть. Если привяжется сердцем человек к другому человеку, всегда найдется тот, кто разорвет связь. Тому, что называют добром, не дадут торжествовать и унизят, а то, что называют злом и низостью — возвысят. Жизнь человека — как чужая война, где всякая победа не твоя. Только поражение — твое. Зачем мы идем на чужую войну, скажи мне, брат?

— Не знаю, — сказал Войпель, — но ты прав. На чужой войне только смерть — твоя. Я всего лишь собака и не разбираюсь в делах богов, мне нет дела до того, кто заставляет мои лапы бежать, хвост — вилять, а клыки — скалиться. Я просто бегу, виляю хвостом и скалюсь, когда это нужно. Однако, скажу тебе то, что знаю. Если осталось воды на один глоток — допей, места осталось на один шаг — шагни. Если твои руки и ноги еще повинуются тебе — надо идти. Пусть дней тебе осталось только на то, чтобы вернуться домой и умереть, надо дожить эти несколько дней. Может быть, в этом будет какая-то польза, о которой мы не знаем. После того, как ушли мы от самого бога смерти, думаю, зло свое ты получил. Вряд ли что-то сильное ждет тебя в последнем чуме. Вставай.

Поднялся Мэбэт, и шли они долго, не встречая никого на пути. Неизвестно сколько времени протекло, когда уставший человек увидел, как что-то чернеет вдали.

— Это деревья, — сказал Войпель. — Там, совсем близко выход в мир, в тайгу.

Другим становилось пространство: исчезала ровная пустота, из снега возникали острые пни и мертвые деревья скрипели на ветру голыми ветвями.

Они шли и, наконец, наткнулись на человека. Он сидел на высоком комле упавшей сосны, болтал в воздухе ногами, обутыми в рваные пимы, и напевал, что-то бесконечное и известное одному ему. Завидев идущих, человек прервал песню.

— Здравствуй, Мэбэт, — закричал он радостно. — Пес у тебя шибко хорош — давно мечтал о таком. Да куда мне иметь хороших собак, они дорогие… А я ведь ждал тебя и рад видеть. Садись рядом.

Мэбэт узнал человека, и все, что было в десяти чумах вылетело из души и перестало существовать.

Перед ним был Езанга.

Мэбэт шел по границе миров и Тропа выворачивала его память. Он перебирал дни своей долгой, и теперь почти оконченной жизни, прожитой своевольно и без страданий. Многое представлялось ему иным. За некоторые из своих дел он так и не испытал боли, той, что называется виной и совестью.

Случалось, он поступал жестоко, но его жестокость была в пределах людских правил. Няруй за свою жизнь убил людей больше, чем Мэбэт зверей на охоте, и освежевал человечьих голов больше, чем любимец божий — звериных туш. Но так велело ремесло войны, оно не коснулось сердца Няруя, и душа вожака осталась чистой.

Даже мальчишка — разведчик Вайнотов — не отозвался укором в сердце Мэбэта, ибо сожалел любимец божий лишь о том, что никто на земле не узнает о мужестве, с которым маленький воин принял смерть. Он вспоминал похищенных женщин, но горе их семей было кратким. А кроме того, никому из похищенных Мэбэт не сделал зла.

Главное его раскаяние было в том, что он открыто презирал людей, своей силой унижал достоинство мужчин и, унижая, получал удовольствие. Боль их униженных душ передавалась ему и мучила. Но таких дней было много, все они сливались в один длинный день жизни любимца божьего. Мэбэт хотел вернуться в Тайгу и принимал эту боль как заслуженную.

Наконец, он проклял богов и мир, который они устроили на свою потеху. Если бы не видел он бесплотных, не верил бы в их существование. Но он видел, и от проклятий осталось в нем предчувствие — тяжкое, как ожидание войны. Проклятия его были искренни. Гибель Няруя и его войска прорезала в нем невидимую границу, и он еще не знал, что это граница добра и зла.

И не только о Вильчатой Стреле — о себе думал Мэбэт. Даже здесь на Тропе, на границе между жизнью и смертью, они играли им, играли в чужие ему, злые игры, играли с человеком, почти умершим — и победили.

Мэбэт перебирал прошедшую жизнь, как бисерную нить, и, перебирая, обманывал себя, обманывал тихо, украдкой, будто надеясь, что Тропа не доведет его до того дня, о котором на земле он не любил вспоминать, и наконец почти забыл. Но Тропа довела, и тот день предстал пред ним последним испытанием перед выходом в мир, явился тем самым человеком в рваных пимах и залатанной, почерневшей от сальной грязи, малице.

Человек сидел на комле, болтал ногами и пел что-то понятное только ему самому.