Марио Льоса - Зеленый Дом

— Пусть сердится, большое дело, — сказал Хосефино. — Знаете, что я вам скажу, ребята? Когда-нибудь Бонифация будет моей, от этого ей не уйти.

Она уставилась в пол и пробормотала что-то невнятное. Братья Леон покашливали, не сводя глаз с двери соседней комнаты: пауза, короткий хрип и успокоительно-протяжное урчание.

— Хватит, Хосефино, — сказал Обезьяна. — Она ведь не пьюранка и почти не знает нас.

— Не тушуйся, сестрица, — сказал Хосе. — Оборви его как следует или дай ему оплеуху.

— Я бы не побоялась, — прошептала Бонифация, — только если Литума узнает, если он услышит…

— Попроси у нее прощенья, Хосефино, — сказал Обезьяна. — Скажи, что ты пошутил, посмотри, до чего ты ее довел.

— Я пошутил, Бонифация, — засмеялся Хосефино, отползая назад. — Клянусь тебе. Не обижайся.

— Я не обижаюсь, — пролепетала Бонифация. — Я не обижаюсь.

— К чему вся эта волынка, с каких это пор мы стали так церемониться? — сказал Блондин. — Почему бы не войти всем скопом и не взять его добром или силой?

— Все дело в том, что сержант выслуживается, — сказал Малыш. — Не видишь разве, какой он стал исправный. Хочет, чтобы все было как положено. Видно, женитьба его испортила, Малыш.

— А Тяжеловес из-за этой женитьбы умрет от зависти, — сказал Блондин. — Говорят, вчера вечером он опять насосался у Паредеса и опять проклинал себя за то, что не опередил сержанта, мол, упустил последний шанс заполучить женщину. Бабенка ничего, подходящая, но все-таки Тяжеловес перебарщивает.

Они лежали в заросли лиан, держа под прицелом хижину лоцмана, казалось висевшую на ветвях деревьев в нескольких шагах от них. В хижине теплился слабый маслянистый свет, падавший на перила в углу террасы. Никто не выходил, ребята? Темная фигура наклонилась над Блондином и Малышом. Нет, господин сержант. А Тяжеловес и Черномазый уже на той стороне, так что ему податься некуда — не птица, не улетит. Только не терять выдержки, ребята, — сержант говорил ровным голосом, — если они понадобятся, он их позовет — и движения у него тоже были спокойные. Сквозь легкие облака, прозрачной вуалью окутывавшие луну, сочился ее серебристый свет. Вдали, между сумрачной громадой леса и мягко поблескивающими реками, горсткой огоньков светилась Сайта-Мария де Ньева. Сержант неторопливо открыл кобуру, вытащил револьвер и спустил предохранитель. Шепнув еще что-то жандармам, он все так же медленно, спокойно направился к хижине, исчез, поглощенный зарослями и темнотой, минуту спустя снова показался возле угла террасы, и на мгновение в бледном свете, падавшем из окна, обрисовалось его лицо.

— Ты обратил внимание, как он ходит и говорит? — сказал Черномазый. — Прямо как лунатик. С ним что-то происходит. Раньше он таким не был.

— Эта чунча выжала его как лимон, — сказал Тяжеловес. — Наверняка он ее ублажает раза три за день и раза три за ночь. Зачем, по-твоему, он под любым предлогом уходит с поста? Чтоб переспать с чунчей, ясное дело.

— Это вполне понятно, у них ведь медовый месяц, — сказал Черномазый. — Признайся, Тяжеловес, ты умираешь от зависти.

Они лежали у самой воды, прячась за прибрежным кустарником, как за бруствером. В руках у них были винтовки, но они не направляли их на хижину, маячившую в темноте наискосок от них.

— Уж больно он задается, — сказал Тяжеловес. — Почему мы не пошли забрать Ньевеса, как только пришел приказ лейтенанта, а? Подождем, пока стемнеет, надо наметить план, окружим хижину — где ты слышал столько чепухи зараз? А все для чего? Чтобы произвести впечатление на дона Фабио, чтоб поважничать, только и всего.

— Лейтенант своего не упустит, он уже подготовил почву, и ему дадут вторую нашивку, — сказал Черномазый. — А нам ни шиша, вот увидишь. Неужели ты не понял, как обстоит дело, когда прибыл нарочный из Форта Борха? У губернатора лейтенант с языка не сходит, он у него прямо герой, а разве не мы нашли на острове этого психа?

— Наверное, чунча дала сержанту приворотное зелье, Черномазый, — сказал Тяжеловес. — Оттого он и ходит такой осовелый, можно сказать, стоя спит. Своими пойлами она сведет его с ума.

— Ах ты пропасть, ах ты пропасть, — сказал сержант. — Как же так, что вы здесь делаете?

Лалита и Адриан Ньевес сидели на циновке и молча смотрели на него. У их ног стояло глиняное блюдо с бананами, от лампы подымался белый пахучий дымок, а на пороге, ошеломленно моргая, топтался сержант, — разве ему не сказал Акилино? — и в голосе его звучала растерянность, — но ведь уже часа два назад он сказал мальчику: беги, это вопрос жизни и смерти — а в руке плясал револьвер, и весь вид его показывал, что он просто не верит своим глазам, — ах ты пропасть, ах ты пропасть. Да, Акилино передал ему, сержант, — лоцман говорил, с трудом ворочая языком, как будто жевал, — он отправил детей за реку, к одному знакомому. У рта его залегли горькие складки. Ну и в чем же дело? Почему он не уехал с ними? Ведь скрыться нужно не детям, а ему, дон Адриан. Сержант хлопнул себя по ляжке револьвером. Он оттянул выполнение приказа на несколько часов, сеньора, рискуя навлечь на себя неприятности. Он дал ему больше чем достаточно времени, дон Адриан.