Марио Льоса - Литума в Андах

– Обещаю, Толстяк. Давай не терять связь в Лиме.

– Если ты доберешься до Лимы, – ответил Искариоте. – А это еще вопрос. Не могу же я быть твоим ангелом-хранителем каждый раз, когда ты откалываешь какой-нибудь номер.

– А знаешь, мне стало интереснее слушать про Толстяка, чем про твои шашни с этой пьюранкой, – воскликнул Литума. – Расскажи мне о нем подробнее.

– Большой человек, господин капрал. И мой большой друг.

– До отъезда вам лучше не показываться на улице, не мозолить глаза публике, – посоветовал Искариоте. – Вспомни-ка, чему тебя учили, когда обряжали в форму?

– О какой форме он говорит? – снова всполошилась Мерседес.

Искариоте рассмеялся и неожиданно задал ей двусмысленный вопрос:

– Что ты вытворяла, что мой друг так врезался в тебя? В чем твой секрет?

– А в чем, правда, был ее секрет? – прервал его Литума. – Как она тебе давала?

Но Мерседес не обратила внимания на его слова и продолжала допытываться:

– Почему он говорит о форме, что это значит?

– Так ты, выходит, не сказал своей невесте, что ты полицейский? – засмеялся Искариоте. – А ты, девочка, никак дала маху. Променяла наркобарона на простого полицейского,

– А Толстяк-то был прав, Томасито, – хохотнул Литума. – Пьюранка и впрямь дала маху.

– Вы хотите сказать, что мы арестованы? – спросила сеньора Адриана.

Дождь лил как из ведра, крупные капли барабанили по жестяной крыше с такой силой, что ее голос едва был слышен. Она сидела на бараньей шкуре и пристально смотрела на капрала, пристроившегося на углу письменного стола. Дионисио стоял около нее с отсутствующим видом, будто происходящее его не касалось. Его веки были воспалены, глаза казались остекленевшими. Полицейский Карреньо тоже стоял, опираясь о шкаф с оружием.

– У меня нет другого выхода, поймите, – развел руками Литума.

Эти андийские грозы не доставляли ему удовольствия, он никак не мог к ним привыкнуть, каждый раз казалось, что буря разыграется еще больше и все кончится какой-нибудь ужасной катастрофой. Не доставляло ему удовольствия и держать у себя на посту арестованных – пьяного хозяина погребка и его жену-ведьму.

– Было бы лучше, если бы вы нам помогли, донья Адриана.

– За что нас арестовали? – Она не поддавалась на уговоры, но в ее голосе не было ни раздражения, ни беспокойства. – Что мы сделали?

– Бы не сказали мне правду о Деметрио Чанке, или, точнее, Медардо Льянтаке. Ведь так на самом деле звали бригадира, не правда ли? – Литума вынул радиограмму, полученную в ответ на свой запрос из Уанкайо, и помахал ею перед лицом женщины. – Почему вы мне не сказали, что он и есть тот самый представитель власти в Андамарке, который спасся от бойни, устроенной сендеристами? А ведь вы знали, по какой причине этот человек оказался здесь.

– Это знал весь Наккос, – возразила женщина. – Пришел сюда на свою голову.

– Так почему же вы мне ничего не сказали, когда я вас допрашивал в прошлый раз?

– Потому что вы меня не спросили, – ответила она так же спокойно. – Я думала, вы тоже знали.

– Нет, в том-то и дело, что не знал, – повысил голос Литума. – Но теперь, когда я знаю, я знаю также и то, что после вашей ссоры с ним у вас был самый простой способ отомстить бедняге бригадиру – сдать его террукам.

Донья Адриана широко открыла глаза, смерила его долгим взглядом, полным насмешливого сострадания, и саркастически рассмеялась:

– У меня нет никаких дел с сендеристами. Ведь нас они любят еще меньше, чем Медардо Льянтака. Нет, не они убили его.

– Тогда кто же?

– Я уже вам сказала. Такая у него судьба.

У Литумы вспыхнуло желание вытолкать их взашей – ее и ее пропойцу мужа. Впрочем, нет, она не смеялась над ним, она просто свихнулась от всей этой мерзости, однако при этом она была в курсе всего, что здесь случилось; бесспорно, она сообщница.

– По крайней мере, вы были осведомлены, что трупы этих троих гниют в заброшенной шахте, так? Ведь муж рассказал вам о них? Мне-то рассказал. Он и сам мог бы подтвердить это, не будь он пьян в стельку.

– Не помню, чтобы я говорил что-нибудь такое, – промычал, гримасничая и топая, как медведь, Дионисио. – Может, я иногда и бываю немного под мухой, но сейчас трезв как стеклышко и могу сказать совершенно точно: не помню, чтобы когда-нибудь имел честь разговаривать с вами, господин капрал.

Он засмеялся, слегка согнув в поклоне свое заколыхавшееся тело, потом снова напустил на себя невозмутимый вид и стал рассматривать находившиеся в комнате вещи. Карреньо сел на скамью позади доньи Адрианы и тоже вступил в разговор: