Елена Крюкова - Серафим

Ея руки качаются. Земля, под кованым серебром сугробов, старой лодкой качается под Ней.
Она поет Сыну колыбельную.
Он задирает к Солнцу лохматую, серебряную, кровавую голову в колючем, мужиками сплетенном из терна сухого, на морозе железном венке. Лучи входят в Его глаза. Он смеется и кричит:

И все, вся толпа, падают на снег ничком.
И густо, обреченно мычат коровы. И свиньи, будто их режут, визжат. И блеют жалко, осиротело тонкорунные грязные овцы, бараны с чугунными, неподъемными рогами, с нежно-алыми, тускло-лиловыми перлами снежной крупки в жаркой, кудрявой шерсти, и с черным выменем тонконогие козы.
И мужик в лаптях, в серых онучах рыдает бесслезно, страшно, лицо ладонью, похожей на жесткую воблу, от вечного стыда прикрыв.
И падает Магдалина на снег у Креста – навзничь, лицом вверх, к Солнцу, будто на ложе перед Желанным, будто объятья Великому Небу свои раскрывая.
ПЫЛЬ И КРОВЬ. НАСТЯ
Я кричала, все кричала: «Люди! Люди! Люди!» – во все горло кричала, и остановиться не могла.
И правда, из ночных изб стали люди выскакивать. Гляжу, кто-то с топором бежит! Боже, Боженька, Боже… Зачем топор?! Почему – топор?!
А Пашка в пылище, на дороге сидит. И при Луне вижу – пыль на дороге в темные влажные катышки скаталась… как черное тесто…
Кровь это, думаю в ужасе, кровь!
Кровь Пашки… кровь Серафима…
Зачем, Боженька, зачем же Ты…

А что с лицом, не могу выкричать. Страшно.
Да не с лицом, а с глазом. Вижу, к глазу ладони прижал… к единственному…

Да они все и сами видели, что глаз.
А Серафим стоит весь избитый! Живого места нет. И у него с лица – тоже кровь – льется по подбородку, по шее – за ворот рубахи – а с носа капает в песок. И из разодранной руки тоже капает. Боже, он весь в кровище!
Бросаюсь к нему. Воплю истошно:

А Пашка все сидит в пыли, все качается, мычит страдальчески, рук от лица не отнимает.
Валя Однозубая визжит:

И Юра Гагарин к Пашке бросился, и Кольке Кускову кричит:

Ванька Пестов кричит:

И давай они с мужиками-то поднимать с земли Пашку!
И Юрка Гагарин к Серафиму обернулся, ожег его остро, двумя ножами блеснувшими среди корявых морщин, узкими глазами своими, чувашскими, лешачьими, и плюнул ему в лицо:

И только Юра это крикнул – Серафим мой качнулся, покачнулся – и упал.
Рядом с Пашкой. На землю. В пыль. В кровь.

ВЫБИЛ ГЛАЗ ЕДИНСТВЕННЫЙ. ПАШКА ОХЛОПКОВ
Вот сука этот поп-распоп. Вот дрянчуга. Сильный, гадина, оказался. Уж я ли не сильный. Я, даром что одноглазый, а всех молотил. Спуску не давал. Я-то думал – я его соплей перешибу, сучонка. Ан нет! Не так-то просто. Он дрался отменно. Я уж и не помню, когда так дрался. Может, и никогда. Я сходил с ума просто, так молотил по нему кулаками. Я все печенки ему отбил, должно. Еще бы немного – и убил. Не дали мне его убить. Не дали! А то б убил суку с удовольствием. Как охотник – зверя. Поп был мой зверь. Он отнял у меня Настю. Настю мою. Я ж ее ягодку сорвал. Я б и женился на ней. Я уж заготовил нам на жизнь, на первые поры, все припас – и ей платья, и посуду, и утварь садовую, и денег, и даже сережки ей купил, такие лиловые, алые камешки, в руках повертишь – брызгают красными лучами, как закатно солнышко в нашем Василе.
Сижу я в пылище. Носопырка вся пылью забита. А ночь-то жаркая, влажная, и отчего-то в воздухе – рыбой пахло! Будто бы лещами. Свежевыловленными… Может, кто из соседей засолил, вялить на веревке во двор вывесил…
Сижу я. Сижу. Ничего не вижу. А вокруг меня орут! Как на пожаре! Нет. Громче, чем на пожаре.
Я ни вижу ничего, томно мне, боль адская в глазу. Не в глазу: в мозгах.
И вдруг меня как током швырнет вбок! Догадался я!
Ничего не вижу! Ослеп.
Ослеп, сука-блядь!
Только голос над собой, женский, не Настин, а чей-то чужой, слышу: