Элиа Казан - Сделка

От интервью я перешла к самостоятельным исследованиям. И это тоже получилось! Оказалось, что я могла подготовить доклад — никакой отсебятины, одни факты. Как ты пишешь телеграммы! Мистер Финнеган сказал как-то, что большинство видят то, что хотят, а я вижу то, что вижу. Поэтому он и принял меня в свою контору. У него было на уме еще кое-что, он был кошмарен: «Я пошлю „роллс-ройс“ за тобой, дорогая!»

До тебя я ни с кем не получала удовольствия. Не знаю, почему с тобой начала: ты был не лучше, не хуже остальных. Может, к тому времени я уже была готова. А может, потому, что в твоих глазах было такое желание! Когда я увидела тебя на вечеринке, у тебя был такой взгляд… И я подумала, будь что будет!

Ты думал, как я многоопытна? Да? Но со мной действительно такого раньше не было. Поэтому я и проболтала с тобой потом столько времени! Поэтому я до сих пор не могу с тобой развязаться! Хотя, скажу прямо, в тебе есть кое-что, что я уважаю, несмотря на то что я иногда говорю. Я уважаю в тебе твою приподнятость над основной массой, хотя признать это ты готов и без повода. Здесь — ты честен. И позволь сказать, чем выше я поднималась, чем ближе становилась к так называемым сливкам общества, тем однообразнее мне виделась жизнь и вверху, и внизу. Снизу девчонки видят много такого, чего в «Лайфе» не печатают.

Она села, и покрывало упало с нее, открыв фигуру. Она выглядела подростком.

— …Ты думаешь, обо мне можно судить как о других девчонках, у которых были отец и мать и нормальная семья? Давай, говори! Нет, не надо! И милости от тебя не жду, не хочу! Ты как-нибудь сам поймешь. Ты должен гордиться мной, вместо… Я сама себя сделала!

Мы лежали молча. Шли минуты.

— Я не могла бы много сделать для тебя, — сказала она. Спустя минуту добавила: — Я не жду от тебя одобрения той моей жизни. Но и не тебе судить меня! И не кому бы то ни было! И не тебе ставить меня на место! Поэтому и говорю, забудем все. У меня есть Чарльз.

Ребенок захныкал. Она встала, переложила его на нашу постель. Так забавно было видеть, как хорошо ему лежать с ней в одной постели. У нее была какая-то естественная чувственность, и ребенок сразу же воспринял ее и заснул. Я держал Гвен за руку — жест обожания. И вскоре захотел ее. Но между нами спал ребенок, и я не стал. Через несколько минут мы все провалились в полудрему. Засыпая, я думал о том, что ей требовалось сделать над собой, чтобы рассказать свою жизнь. Рассказать без снисхождения и не требуя ничего взамен. Я бы не стал рассказывать кое-что из своей жизни ни за что на свете!

Потом она открыла глаза и взглянула на меня. Ее лицо излучало свежесть, губы и серо-зеленые глаза распахнуты навстречу мне, ресницы, цвет щек такой нежный, такой зовущий…

Оставалось одно — мягко приподнять себя над дитем и перенести вес тела к Гвен. Но я не опустился вниз. Я ждал, не двигаясь, не помогая ей. Она медленно потянулась ко мне. Медленно, медленно. В ней было какое-то волшебство, сдерживание желания и одновременно тяга ко мне и осознание того, что вскоре должно произойти.

Снизу раздались какие-то звуки. Послышался голос отца. «Старик поутру в превосходном настроении!» — прошептал я.

Она особенно поцеловала меня, сообщая, что можно приступать к любви.

Я опустился. Всполохи движения исторгли из нее стоны. Ее тонкие белые пальцы вцепились в меня. Ее дыхание участилось. Она приподняла ноги, скинула покрывало и оплела их вокруг моей поясницы.

Неожиданно она резко вздрогнула. Гвен смотрела через плечо на дверь.

Я обернулся. Там стояла Флоренс.

За ней виднелась Глория.

Майкл все-таки летал во Флориду. После ночи безуспешных поисков, обежав все отели, он позвонил обратно и сказал, что все, кого он опросил в Тарпун-Спрингс, понятия не имеют о моем и отцовском приезде.

Вот тогда у Глории, вечно подозревавшей меня в чем-то, проклюнулось. Она привела всю команду в дом на проливе.

Флоренс осматривала нашу кровать. Ее глаза перебегали с краю на край, будто примеряя соответствие покрывала площади постели.

Глория отвернулась. Вероятно, уже вволю нагляделась.

Картина отяжелела, налилась природным естеством, как те блюда — выставленные на обозрение в окнах дорогих ресторанов — рыбы или птицы в желе, где былая живая субстанция подвешивалась в плотном наполнении полупрозрачного вещества и поворачивалась выгодной стороной к зевакам.

Подумать только, цивилизованной женщине в такой ситуации и сказать-то нечего! Не знаю, что бы сделала женщина неблагородного воспитания!