Джоанна Кингслей - Лица

Жени никак не могла перестать смеяться:

— Замечательно, Дэнни. А что это за успех?

— Я начинаю снимать самый смотрибельный фильм, который когда-либо задумывали. Скоро мое имя будет таким же употребительным в каждом дому, как шампанское и икра.

— В некоторых домах.

Дэнни тоже рассмеялся в ответ. Жени свернулась под одеялом с трубкой у уха, и ей казалось, что Дэнни лежит рядом.

— Приезжай ко мне.

— Не могу.

— Возьми отгул. Или два.

— У меня скоро квалификация, — она вкратце рассказала о своей работе и о неопределенном будущем.

— У меня есть предложение.

— Дэнни, — упрекнула его Жени.

— Не то, о чем ты думаешь. На север отсюда, в Монтерее, есть клиника. Ею руководит ветхий старикан Макс Боннер, прозванный Максом-ножом, — замечательный человек. Он каким-то образом раздобыл развалюху — видимо, старое имение — и превратил в госпиталь для ветеранов. Там он делает реконструктивные операции. Нас познакомил один мой актер, его бывший пациент, чей череп был когда-то раздроблен под его зеленым беретом. Клиника, как сказал мне Макс, занимается спорной хирургией, режет верхнюю часть головы, а методы разработал какой-то старый врач в Нью-Йорке. Максу нужен человек, знакомый с его методикой.

— Я знаю работы, о которых он говорит, и самого врача тоже, — голос Жени сделался напряженным.

— Замечательно. Я так и думал, что Макс станет морковкой, которую я повешу перед твоим носом, чтобы заманить сюда. Сам буду снимать рядом с Монтереем, в Биг Суре. Тебе понравится Калифорния. А когда я закончу фильм, мы…

— Не могу, — грустно ответила она. Радость ушла из ее постели, а минутой раньше она ощущала присутствие Дэнни, кожа горела от воображаемых прикосновений. Но она не способна броситься на другой конец континента только потому, что Дэнни позвонил среди ночи. Она положила трубку. Было почти четыре. Почти час она провела в мечтаниях.

Но через три дня Дэнни позвонил снова, уже в девять вечера по нью-йоркскому времени. Они снова говорили почти час, и перед тем, как попрощаться, Жени вдруг спросила, когда он позвонит опять.

— Завтра.

Абсурд, решила она, но счастье заблистало, будто солнце в потоке воды.

С тех пор Дэнни звонил по крайней мере дважды в неделю, и каждый звонок был еще драгоценнее, каждый разговор интимнее. Жени заметила, что жизнь сама собой изменилась: по вечерам, когда он мог позвонить, она хотела быть дома и про себя высчитывала, когда наступит пять часов по калифорнийскому времени. Каждый раз он просил ее приехать и каждый раз она отвечала отказом, но «нет» постепенно изменилось в «пока еще нет». Потом стало «а почему бы и нет?», но Жени не осмеливалась высказать это вслух.

Ей присвоили квалификацию, но работу она так и не выбрала, оставаясь до конца лета в новом Амстердамском госпитале.

После этого ей захотелось расстаться с больницей большого города, и по описанию Дэнни, клиника неподалеку от Монтерея сулила то, что ей было нужно. Но Жени убедила себя быть практичной. Нужно было в короткое время заработать как можно больше денег. До сорока лет ей хотелось открыть свой кабинет.

Лучшее предложение поступило из клиники Кутюр, занимающейся исключительно косметическими операциями. Она была расположена на Северном побережье, неподалеку от старейшего поместья Вандергриффов — Ванвуда.

По дороге на собеседование ей захотелось попросить водителя проехать мимо, чтобы узнать, не продала ли Мег и Ванвуд, или он принадлежит всей семье и им управляет один из дядей Пела. Вернется ли сюда когда-нибудь сам Пел? Может быть, с новой женой? Жени откинулась на спинку сиденья, разглядывая розовое и белое цветение за окном. Нет смысла менять маршрут. Нет смысла совершать путешествие в прошлое.

Они проехали через сверкающие ворота и направились по петляющей дорожке, обсаженной платанами. Сама клиника представляла собой элегантное, в колониальном стиле, поместье, с налетом неоклассицизма. Она прошла под колоннами в приемную, назвала свое имя, и ее немедленно провели к директору.

Директор и основатель клиники Кутюр, доктор Дональд Кламмер, пришел от Жени в восторг — не от ее рекомендательных писем и обширного опыта, а от ее наружности. Прежде чем она успела спросить, чем ей предстоит заниматься, Дональд Кламмер воскликнул:

— Работа ваша! Хирург, который выглядит вот так, дороже миллионной рекламы. Какая кожа! Какие груди…

Жени почувствовала отвращение, которое все более нарастало по мере того, как они ходили по клинике. И постепенно переросло в ярость. Она узнала, что пациентов — о которых говорили лишь как о «клиентах» — не подвергали даже рентгеновскому обследованию, зато выполняли их любую, даже самую несусветную просьбу. Клиника, представлявшая нечто среднее между роскошной парикмахерской и фешенебельным борделем, хвасталась, что осуществляет «немедленные перемены». Рекламные листовки обещали придать обратившимся именно тот образ, который они выносили в своей голове, или преобразить в того, кто больше всех нравится. Многие клиенты, рассказывал доктор Кламмер, приходят сюда с фотографиями из журналов и газет, где изображены модели или великие мира сего, и просят их сделать такими же.