Джоанна Кингслей - Лица

Он рассказал Жени о случае, произошедшем примерно через год после катастрофы. Тогда он второй раз решился покинуть дом и пошел повидать кузена: в гостях оказалась и пятнадцатилетняя девочка. Завидев Винстона, она прыснула от хохота.

— Такой страшной маски я еще никогда не видела, — проговорила она, превозмогая смех. — Сейчас же ее сними!

Винстон окаменел, а девочка подбежала к нему и попыталась снять «маску», а когда закричала от ужаса, юноша рванулся к двери и следующие полгода выходил из дома только тогда, когда нужно было ехать в больницу.

Накануне операции Жени рассказала ему, что и ее отец выглядел как он.

Оправляясь после операции, Винстон рассказывал Жени, как увечье изменило его характер.

— Я стал враждебным, подавленным, замкнутым — превратился в обузу для самого себя. Молил лишь о смерти.

Он был полностью откровенен, но лишь с теми, кто его принимал. И не делал даже попытки заговорить с любым другим, кто проявлял признаки отвращения. Жени слышала, что его появление на этаже создало такую атмосферу, что пришлось собирать специальное совещание. Председательствующий психиатр заявил, что Винстон представляет собой ярко выраженный клинический случай «социальной смерти».

Жени ненавидела этот термин — слишком много он для нее значил: и Лекс, и отец были его жертвами. Но не Винстон кто преодолел себя, познавая свое существо.

Возвращение в общество было медленным процессом, рассказывал он ей. Самым трудным оказалось принятие самого себя, когда другие видели в нем лишь урода.

— Видели, — он с усилием улыбнулся. — А мне было трудно что-либо видеть из-под «маски».

Его интуиция поразила Жени — он точно и конкретно воспринимал свое моральное уродство. Она записала его исповедь в тетрадь и подчеркнула слова, удивившие ее определенностью и поэтичностью.

Когда Винстон выписался из госпиталя, Жени стало его не хватать. Своим примером и своим осознанием вещей он многому ее научил. Она яснее поняла, что пыталась сказать ей мать: как той приходилось уживаться с направленной на нее ненавистью социально мертвого человека. Раньше Жени этого не хотела понимать. А теперь, понимая Наташу после ее смерти лучше, чем при жизни, было поздно проявлять к ней сострадание.

Через три недели после того, как выписался Винстон, и за четыре дня до выпуска из школы, Жени завершила последний день практики в Генеральном госпитале. Четвертого июля, в День Независимости, она переехала из Бостона в Нью-Йорк и поселилась в своей квартире на Риверсайд драйв и 116-й стрит, откуда всего за несколько минут могла добраться на подземке в Корнелл-Эпископалиан госпиталь.

Чарли сохранила за собой квартиру. Бросив работу во Францисканском ожоговом институте, она согласилась при необходимости выступать у них консультантом. В сентябре она должна была получить должность содиректора в организации, ведущей с населением противопожарную разъяснительную работу и проводящей в жизнь связанные с этим мероприятия. Тору получил интернатуру в госпитале Бет Дэвид в Бостоне.

Он переехал к ней. Хотя Чарли и не была готова выйти замуж за «маленького», как она называла Тору, по телефону она сообщила Жени, что из него вышел прекрасный сосед по квартире.

— За тобой, конечно, не угнаться, но кто-то же должен оплачивать половину аренды.

После первой недели совместной жизни она позвонила Жени:

— В квартире с мужчинами еще тяжелее, чем с кошками. Лезут повсюду.

Но еще через неделю призналась, что мужчины как собаки — любящие и привязанные.

А еще через неделю попросила Жени стать почетной матроной на свадьбе.

Корнелл-Эпископалиан госпиталь был расположен в начале Бродвея, в загруженнейшей и опаснейшей части города, но пользовался превосходной репутацией среди лучших клиник. Его пациентами становились и миллионеры, которые попадали туда по рекомендации лечащих врачей, и бедняки, и даже бездомные.

Жени работала днями и ночами и подчас следующая ночь подступала незаметно вслед за предыдущей. Ее смены длились по тридцать шесть часов. Она дремала урывками, чтобы не свалиться. И даже засыпая, мечтала о сне. Хотела забыться так надолго, какими долгими бывают лишь зимние метели, и беспробудно спать, как спят очарованные в сказках.

Другие, занимающиеся в интернатуре, тоже постоянно говорили о сне, как голодные о хлебе. Для них для всех — усталость была пропуском в медицинскую профессию. Они боролись с ней иронией, которой научились поддерживать свое здоровье, которым рисковали, спасая здоровье других.