Джоанна Кингслей - Лица

Ближе к вечеру Жени вновь зашла в ее комнату. Соне сделалось намного лучше. Она почти преобразилась, сидела, оперевшись на подушки, глаза отдохнувшие, стала задавать Жени вопросы о Кембридже. Пока они говорили, отпивала чай и прикусывала сладким пирожным.

— Вот так все время, — объяснила она. — Иногда ничего, иногда — худо. Иногда мне кажется, Бог меня хранит и проведет через все.

В голове Жени возник образ марионетки на веревочке.

— Когда мне худо, Жени, я становлюсь эгоистичной и думаю только о том, как мне хочется умереть. А когда легчает, мне хочется жить. Снова хочу для тебя готовить, посмотреть, как ты вырастешь, сделаешься старше, станешь врачом. И может быть, — прибавила она со смешком, еще понянчить твоих детей.

— Понянчить, если они у меня будут, но сперва надо поправиться.

Соня по-прежнему улыбалась.

— Да, не надо думать о плохом. Ты здесь, моя сладкая. И все будет хорошо.

Жени подождала, пока Соня не кончит пить чай с пирожным, и пообещала заглянуть позже вечером, когда вернется с ужина.

— Приятного тебе вечера с опекуном, — пожелала Соня. — Поговорите о твоей жизни и об учебе. Только не говорите обо мне.

Жени поцеловала ее в лоб и вышла из комнаты, чувствуя, что перемена в Соне была словно пропуск на встречу с собственным будущим.

Ужин в «Кво Вадис» за круглым столиком, рассчитанный по крайней мере на четверых, был скованным. Бернард вытягивал из нее все новые подробности о внезапном закрытии лаборатории Дженсона, но она сообщила лишь о том, как утром нашла лабораторию закрытой, и о том, что профессор сказал, что она не прошла проверки, необходимой для работы над его проектом.

Бернард неодобрительно прищелкнул языком:

— Хорошо, что ты приехала домой. Здесь я смогу за тобой приглядеть.

О Пеле Жени не сказала ничего: ни то, что они встречались в Бостоне, ни то, что он сообщил ей об отце.

— Не могу вообразить, почему так тянут с моим гражданством. А вы? — спросила она.

Жени показалось, что Бернард отвел глаза.

— Волокита, я же говорил, — ответил он уж слишком оживленно, и Жени не показала вида, что удивлена.

Два официанта и метрдотель находились рядом, готовые внять любому слову Бернарда. Изучающе глядя на него поверх меню, Жени осознала, как мало она его знает. Его глубочайшим интересом был бизнес, сильнейшей страстью — коллекционирование. Но был ли он способен на верность, на любовь? Или все это для него было чем-то случайным, вроде приправы к блюду?

Они сделали заказ, и, демонстрируя почтение, официанты удалились.

— Соня ужасно больна, — начала Жени, несмотря на Сонин наказ не говорить о ней.

— Боюсь, что так. Ремиссия продолжалась более восьми лет. Нужно быть благодарным и за это.

— А почему вы мне не сказали?

Бернард пожал плечами:

— Какой был смысл. И Соня не велела. Надо уважать желания людей, Жени.

Уважение — хорошая вещь, подумала она, но присутствует ли в нем любовь. А если бы она сама смертельно заболела, уважил бы ее Бернард и оставил в покое?

— Я нанял для Сони круглосуточных сиделок, но она не хочет, чтобы они находились в комнате. Суеверие. Зовет их «ангелами смерти». И все-таки сиделка постоянно в доме. На всякий случай.

— Вы очень к ней добры, — пробормотала Жени. В конце концов, что еще он мог сделать. А если не испытывал такую же глубокую любовь, как другие люди, то заменял ее своей рассудительностью.

— Теперь о другом…

Углубившаяся в свои мысли, Жени вопросительно посмотрела на него.

— Насчет твоего гражданства. Не хочу тебя пугать, но, наверное, тебе следует знать, что вокруг твоего отца поднялась шумиха.

— Знаю.

— Да? — Бернард выглядел озадаченным.

— Слухи о том, что он пишет воспоминания и переправляет их на Запад. За мной следят, Бернард. По крайней мере следили в Кембридже.

— От кого ты об этом узнала? — Жени не ответила, и Бернард на мгновение задумался, потом выпалил имя. — Вандергрифф! Ты ведь с ним виделась?

— Он хочет на мне жениться.

— Готов поспорить, что хочет. Но ведь он прекрасно знает, что я никогда не дам разрешения.

Жени положила вилку на стол. Разрешения? Она никогда об этом не задумывалась. А, он оказывается, считал ее чем-то вроде своей собственности.

— Мне пришла в голову идея получше, — он сказал это таким тоном, как будто мысль действительно только что возникла в его голове. — Выходи замуж за меня.

— За вас?!

— А почему бы и нет? Мы симпатичны друг другу, и у нас много общего, Жени. А в качестве моей супруги ты будешь пользоваться моей защитой. В тот самый миг, как станешь миссис Мерритт, обретешь гражданство и будешь моей единственной наследницей.