Ирина Мамаева - Ленкина свадьба

— Мама! — Ленка потянулась к ней, чтобы обнять от избытка чувств, но мать отстранилась:

— Придёно, отужинано — вот бы в кровать завалиться да покемарить хоть немного… Что, бабка, правда, сегодня Ильин день? — и, едва расслышав ответ, вышла.

За нею поднялся и отец: летний день зиму кормит.

— Ой, Лена! — Лариска сразу отставила чашку, — я же к тебе пришла, помоги ты мне, христом богом молю. Помирилась я с Манькой? Помирилась! Дом на всех разделила? Разделила! Обещали Манька с Тоськой снять с меня свой наговор? Обещали! А ты посмотри на меня — страх божий.

Лицо у Лариски и впрямь оставалось такое же красное и безбровое, как до примирения. Никаких изменений.

— Я уже и травами лечилась, и мазями, и Тоське в ноги кланялась. Знаешь, что Тоська мне сказала? Извини, Лариса, я старая стала, сила уж не та. Наложить сглаз наложила, а снять не могу. Съезди, говорит, в райцентр, сходи в церковь, исповедуйся, причастись, поставь свечку во здравие, авось, поможет. Как сглазить — так пожалуйста, а снять — так сходи в церковь!

— А ты сходила?

— Так сходить-то сходила: Генка за сотенную свозил. Каждый день теперь и “Отче наш” читаю, и “Богородице дево радуйся”, а проку-то? Что же теперь делать-то, Лена?

— А ты веруешь ли взаправду, Лариса?

— Да кто его знает, есть он али нет. Ты вот веруешь, а откуда у тебя, скажи-кося, такая уверенность? Скажи, ты правда веришь, что он там сидит и смотрит?

— Да где “там”? Не там он, а тут, — баба Лена приложила руку к груди, — допила чай? Пойдем-то.

Баба Лена вышла из комнаты в коридор. Вышла следом и Лариска.

— Господь он в дверях, помолись здесь сейчас с сердцем и пройдут твои хвори.

— Не могу я вот так помолиться, — рассердилась Лариска, — ты лучше к Тоське сходи, пусть вспомнит все заговоры свои да вылечит меня, — и добавила в сердцах, — Откудова у нее склероз? Она всю жизнь постится — никакого холестерина.

…А Ленка потом, на всякий случай, вышла в коридор и горячо, “с сердцем”, помолилась перед распятием над входной дверью, попросила вразумить ее, направить, подсказать слова на завтрашней встрече ее с Юркой, дать ей сил и смелости подойти к нему.

Солнце уже поднялось высоко, вовсю голосили птицы, а Юрки все не было. Ленка терпеливо ждала.

Наконец вдали показалась фигурка. Юрка. Ленка обалдела. Вместо того чтобы выйти из-за кустов с невозмутимым видом, она получше в них спряталась. Потом, правда, сделала над собой усилие и вышла. Рядом с конюшней они и встретились.

— Привет, — первая сказала Ленка, стараясь не волноваться. — Я вот с работы попадаю…

Юрка хмыкнул: это была далеко не самая короткая дорога. Ленка покраснела, но спросила:

— А ты куда?

— Так я ведь заместо отца на конюшню работать устроился. Не знала? Надо вот коня вывести пастись. Да Мусту надо отвести пастись на поле рядом с Иволгиными.

Он открыл ворота конюшни, и оттуда на Ленку пахнуло живым теплом. Еще невидимые в темноте лошади заворочались, ожидая чего-нибудь хорошего.

Когда глаза привыкли к полумраку, стало видно, что их — три. Большой, когда-то вороной, а теперь караковый, даже бурый от старости, мерин по кличке Орлик. Гнедая, нарядная, еще не старая Муста. Странно, что ее так назвали: “муста” по-карельски — “черный”. И Мустин — прошлогодний жеребенок — рыже-бурый, с еще не определившейся мастью стригунок. Рыжего Тюльпана не было — рано утром его забирали пастухи.

Муста выгнула шею, обернувшись на людей, и ее косящийся глаз высветился солнечным лучом, пробившимся через забитое досками оконце. Казалось, что глаз светится, как большая капля воды.

Юрка пробрался в стойло к Орлику, отвязал его и, взяв за недоуздок, повел.

— Посторонись там, — крикнул Юрка, выводя мерина в загон. — Ископыть… Тьфу ты, неладная, отца наслушался — вывих у него, не работает, — пояснил Юрка.

Мерин заметно хромал.

Закрыл жердями выход и, обойдя, как столб, стоящую на пути Ленку, зашел опять в конюшню. Ленка прошла вслед за ним:

— Прокати меня на Мусте до Иволгиных…

Юрка, не отвечая, вывел кобылу, за которой, как чертик, выскочил жеребенок, ошалел от яркого солнца и принялся скакать кругами без толку. Юрка, привязал кобылу к забору, вернулся закрыть ворота.

— Ну прокати, чего тебе стоит…

— Пофорсить хочешь? Че тебе, делать больше нечего? — прихватив из конюшни вожжи, Юрка вернулся за кобылой. — Отстань, дурачок, — шлепнул вожжами по морде подскочившего с заигрываниями жеребенка.