Патрик Нит - Новоорлеанский блюз

Лицо Ди Наполи было таким красным, что от него, казалось, можно было прикуривать. Мистер Хит, напротив, был спокоен, как танк, хотя, если приглядеться повнимательнее, можно было заметить, что его нижняя губа слегка подрагивает. Наступила короткая пауза.

— Она ваша дочь, — сказал мистер Хит как бы между прочим. — Вы не отец, это правда. Но это уже другая история.

— Ты намеревался говорить со мной, так говори.

— А я уже все сказал. Никто, кроме меня, не может и пальцем тронуть моего сына. — Хит приподнялся на цыпочки и, вперив взгляд в мощную челюсть Ди Наполи, повторил: — Никто.

Сильвия, прильнув к витрине пиццерии, пристально смотрела на Долтона, а Долтон смотрел на нее. Его обычно гордо расправленные плечи сейчас были опущены; обезображенное побоями лицо выглядело до странности искаженным — или это просто игра света и блики от витринного стекла? Чем дольше Сильвия смотрела на него, тем более далеким и чужим он ей казался; так продолжалось до тех пор, пока она не стала воспринимать его как какое-то призрачное отражение на витринном стекле. А потом это отражение исчезло, и Сильвия уже не видела в стекле никого, кроме себя. Она подняла руку и коснулась пальцами лица; ее отражение сделало то же самое. Когда кончики ее пальцев касались холодной щеки, она не была уверена, что трогает себя, а не свое отражение. Она попыталась рассмотреть улицу, но не смогла. Она только видела, что Долтона там уже не было.

Ди Наполи ворвался в пиццерию, криво усмехаясь и бормоча на ходу «Затраханные черномазые», словно эти слова могли придать ему уверенности. Кое-кто из постоянных посетителей смеялся, встречаясь с ним взглядом. Другие, набив рты едой, опускали глаза. Сильвия пристально смотрела на отражение своего отца, чудовищно искаженное в витринном стекле — словно это была гротескная карикатура, нарисованная художником с Лестер-сквер, — она повернулась и в оцепенении, будто только что узнав о невосполнимой утрате, пошла к двери, ведущей наверх, в квартиру, где жила семья.

Лука Ди Наполи рванулся было за ней, но жена остановила его, схватив за руку.

— Оставь ее, отец. Оставь ее.

На рассвете Сильвия ушла из дому. В руках у нее был только маленький чемоданчик, да еще неподъемная тяжесть давила на сердце. Ей потребовалась всего одна неделя на то, чтобы из невинной школьницы превратиться в проститутку. Но время идет, и спутанная веревка с узлами и петлями сама вдруг распутывается и выпрямляется. Сильвия решила, что она рождена быть проституткой. Кто, собственно, она такая: ошибка, незаконный плод любви и вожделения, выросшая без веры, без надежды хоть как-то освободиться от своего прошлого; обреченная судьбой жить в чужом теле. Ну чем не проститутка?

Первым мужчиной, с которым Сильвия спала за деньги, был приятель Ди Наполи по имени Эмилио Касати, портной средних лет, владелец магазина на Брюэр-стрит и отец такого количества детей, что он попросту не знал, что с ними делать. Сильвия уже две ночи ночевала у школьной подруги и больше идти туда не могла. Она втайне надеялась, что родители, бросившись искать ее, придут в дом подруги, но этого не произошло. Денег у нее не было, идти ей было некуда; она бездумно брела по Тоттнем-Корт-роуд, в полной растерянности перед будущим, убитая утратой любви.

Касати, шедший по противоположной стороне улицы, окликнул ее: «Сильвия! Сильвия Ди Наполи!» Не обращая внимания на густой поток машин, он перебежал улицу и приветствовал ее широкой желтозубой улыбкой. Его редкие волосы тоже отливали желтизной, а ногти были грязными.

— А почему ти не в скола? — спросил он.

Он полжизни прожил в Лондоне, но так и не избавился от акцента.

Сильвия, подняв глаза и посмотрев на него, расплакалась. Сперва она плакала потому, что наконец появился кто-то, перед кем можно выплакаться, а потом потому, что этот кто-то был приятелем ее отца, которого она практически не знала и никогда не любила. Касати обхватил ее пухлыми руками и прижал к себе, вдыхая запах ее волос, напоминающий аромат цветущей вишни. Сильвия уткнулась лицом в его рубашку, которая сразу стала мокрой, как купальное полотенце.

— Я ушла из дома, — сказала Сильвия. — И не знаю, что делать, мистер Касати.

— Ну что ти, не нада, — успокоил ее Касати. — Не нада. Послушай, Сильви, ти ведь большой девочка. Называй меня Эмилио. Дядя Эмилио. Ну неужели ти думаешь, я не позабочусь о ти?

Он привел ее в расположенную неподалеку дешевую гостиницу, улыбаясь, подошел к портье, стоявшему за стойкой, и о чем-то пошептался с ним. Лицо портье задергалось, словно мордочка крысы, нюхающей кучу объедков. Он кивнул, несколько раз поднял и опустил брови, а затем, откинув назад голову, откровенно недоверчивым взглядом посмотрел на стоящего перед ним клиента, словно говоря ему: «Ты же меня надуваешь».