Висенте Сото - Три песеты прошлого

И вот наступило завтра, четверг, у Титина еще побаливала грудь, и он краснел как рак, задерживая дыхание, чтобы не кашлять, говорил, что все прошло, и ему разрешили встать, умыли, нарядили — красавчик! — только ноги немного дрожали и голова кружилась, но он никому об этом не сказал, а перед тем как уйти в школу, зашел на кухню и ничего там не нашел, черт, где же сыр? Тут он услышал, что кто-то идет, схватил сырую картофелину и ломоть хлеба, а свою мелочь завязал в носовой платок. На уроке дон Сальвадор водил указкой по карте, показывая притоки Эбро, такая скука, Титин поднял крышку парты и передал Бернабе картофелину, в кожуре и с присохшей землей, Бернабе удивился, но взял, а как раз в это время дон Сальвадор покончил с притоками Эбро и сказал: все повторяем таблицу умножения, трижды один — три, трижды два — шесть, трижды три — девять, — все повторяли, Титин дал Бернабе ломоть хлеба, а Бернабе положил свою рогатку в парту, в отделение Титина, тот сказал: нет, — а Бернабе: да, — Титин опять: нет, — Бернабе: я тебе ее одолжил, — Титин: ладно. И погладил рогатку. Это оружие. Чуть ли не пистолет. Если как следует прицелиться и попасть вору в глаз, убьешь насмерть. Бернабе сказал, что его мать очень благодарна Титину, тот забыл про рогатку и улыбнулся: мне? Ему стало неловко, но Бернабе оставался серьезным, все уже досчитали трижды десять — тридцать и перешли к следующему столбику: четырежды один — четыре, четырежды два — восемь, но тут зазвенел звонок, и дон Сальвадор сказал: на перемену; Титин хотел отдать Бернабе половину своего завтрака, но Бернабе отказался и стал есть хлеб, а по другую сторону окна учителя ели свои завтраки и спорили, дон Викториано говорил: в Париже много испанских республиканцев, называл их имена, дон Сальвадор — тоже, Бернабе слушал серьезно, Тинтин смотрел на Бернабе, а дон Викториано и дон Херман говорили, что в Испанию присылают революционные памфлеты, и Бернабе сказал:

— Памфлеты — это такие бумаги.

— А ты-то откуда знаешь? — спросил Титин.

— Мне отец сказал.

— А почему они так называются?

— Потому что их присылают революционеры.

— А кто это такие?

— Ну, кто не хочет короля.

— Вот дураки-то.

— Почему? Ну-ка скажи — почему?

— Потому что потому.

— Это смелые люди, а не дураки.

Дон Викториано говорил, что положение очень, очень тяжелое, а дон Сальвадор, учитель, — что в Мадриде студенты выходят на улицу и кричат: “Да здравствует свобода!” А дон Сальвадор, директор: ха-ха-ха, свободы распутничать, вот чего хотят эти мерзавцы, распутничать, — а дон Херман: ну и заваруха будет, — а дон Сальвадор, директор: какая глупость, хорошо, что бразды правления взял в свои руки такой человек, как Примо де Ривера, а кому не нравится, пусть злится на здоровье, понятно? И все трое учителей сказали: как не понять, конечно, дон Сальвадор, — а Бернабе сказал:

— Мой отец без работы.

И по лицу его Титин понял, что это очень плохо, и спросил:

— Почему?

— Потому что он — революционер, — ответил Бернабе. — За это его и выгнали на улицу.

Дон Сальвадор, директор, все громче кричал, ругая врагов порядка и процветания, и тут Титина осенило: он понял, что разговор учителей, и озабоченность Бернабе, и то, что случилось с его отцом — бедняга мокнет под дождем на улице, — и даже жадность, с которой Бернабе набросился на хлеб, — все это связано в один узел, вроде тряпичного мяча, Титин понял и спросил:

— Так он на улице?

— Нет, спрятался, я-то знаю где, только деньги зарабатывать он не может — его выгнали из порта, где он работал.

— В порту? На кораблях?

— Нет, на причалах. Какой-то корабль привез эти самые бумаги от революционеров, за это отца и выгнали. А бумаги пишет Бласко Ибаньес [15] Бласко Ибаньес, Висенте (1867–1928) — выдающийся Испанский писатель и общественный деятель, родившийся и живший в Валенсии; за свои выступления против монархии и Диктатуры, в частности за памфлет “Альфонс XIII Разоблаченный”, был выслан из Испании, жил на юге Франции, где и умер. .

— Точно. Я слышал, как об этом сеньоре говорил дон Викториано.

— Отцу дали пачку бумаг, а пришли два полицейских, и он не успел удрать, я знаю, где он, а мать больна, она очень тебе благодарна. — И Бернабе стал еще печальнее, Титин — тоже.

— Я сегодня пойду в лавку Тимотео, — сказал Титин.

— В лавку Тимотео?

— Покупать маску.

— Маску черта?

— Черта? — содрогнулся Титин. — Почему черта?

Бернабе широко открыл глаза от удивления: