Всеволод Бенигсен - ПЗХФЧЩ!

Сухоручко пожал плечами и сказал:

— Ничего так.

Переводчик не смог адекватно перевести эту загадочную фразу и потому ограничился коротким “nicht schlecht” [9] Неплохо (нем.). .

— Nicht schlecht oder sehr gut? — переспросил смущенный Прельвитц.

— Госпотин доктор спрашивать, неплохо или очень карашо? — попытался уточнить переводчик.

— А для меня что неплохо, что хорошо — один хрен, — равнодушно отозвался Сухоручко. — Неплохо — это уже хорошо, а очень хорошо — это совсем неплохо.

Переводчик ничего не понял, но на всякий пожарный сказал Прельвитцу, что «очень хорошо». «Значит, все-таки эмоции есть, просто подавлены обстановкой», — с удовлетворением подумал Прельвитц и через неделю провел операцию.

И она прошла успешно. Сухоручко не только пережил хирургическое вмешательство в мозг, но и без малейших осложнений прошел реабилитационный период. По прошествии месяца, когда стало ясно, что пациенту уже ничего не угрожает, Прельвитц настрочил Краузе долгожданный отчет об успешном удалении центра удовольствия и стал ждать ордена, или креста, или какого-нибудь повышения. Но не дождался, ибо дела у Гитлера (а стало быть, и у всего немецкого народа) пошли исключительно скверные — вермахт отступал, Красная армия наступала, а тут еще и Второй фронт открыли. В общем, стало не до медицинских опытов. Но это были трудности, так сказать, ненаучного характера — к ним Прельвитц относился спокойно. Гораздо больше его озадачило то, что выживший Сухоручко был по-прежнему немногословен, замкнут и мрачен. Никакой разницы в поведении не наблюдалось. Все попытки Прельвитца достучаться до психики Сухоручко оказались бесплодными. Теперь Прельвитц проклинал себя за то, что поддался на крепкое здоровье пациента. Сухоручко снова дали отменную еду, принесли хорошие сигареты и налили русской водки. И снова его ответ был лаконичным: «Ничего так…»

Переводчик снова смутился, но перевел, как и в первый раз, — «очень хорошо». Вслед за переводчиком смутился и Прельвитц. Во-первых, «хорошо» до и «хорошо» после наводило на грустные мысли. Во-вторых, ответ этот дисгармонировал с мрачной физиономией Сухоручко, но такой она, похоже, была у него всегда.

Тогда Прельвитц потребовал, чтобы Сухоручко изъявил какое-нибудь сокровенное желание — мол, его тотчас же исполнят. Может быть, привести ему женщину? Можно даже несколько на выбор. Но Сухоручко зевнул и сказал, что желаний у него особенных нету, но был бы благодарен, если бы его отпустили домой, потому что он очень устал воевать. А что касается половой жизни, то так как он вообще-то импотент, его эта тема не интересует. Оттого у него, кстати, и семьи нет. Так что от своего возвращения он ничего хорошего не ждет. Как и вообще от жизни. Потому что всю жизнь он мечтал стать врачом, а вынужден заниматься совсем другим, а именно, спаривать всякий домашний скот и искать ему наилучшее применение. Но все равно в лагере сидеть не хочет. Хотя идти ему вроде как и некуда, потому что семьи вследствие импотенции нет, а родителей его давно расстреляли.

Выловив из сбивчивого монолога Сухоручко интересующие его факты, Прельвитц пришел в ужас. Как они могли пропустить столь важные вещи при обследовании?! Как могли проморгать детали биографии пациента?! Единственным оправданием была нехватка времени, трудности перевода и психологическое давление, но что толку? Да, Сухоручко любил выпить и покурить, но сказать, что он до операции получал от этого какое-то немыслимое удовольствие, а теперь его не получает, было невозможно. Желание пойти домой было понятным, но опять же — к удовольствию имело туманное отношение. А уж про импотенцию и вовсе лучше не говорить. Где тут граница?! Где изменения?! Иными словами, это был успех, граничащий с провалом. Теперь впору не крест железный ждать от фюрера, а вполне законную головомойку. И это в лучшем случае. Прельвитц был растерян и подавлен. Но никому уже и дела не было до его переживаний. Война вышла на финишную прямую, где лавры победителей немцам не светили.

Сухоручко тем временем продолжал есть и пить за двоих и никак не мог понять, почему он живет в таких комфортных условиях, почему ему задают идиотские вопросы, почему у него забинтована голова, почему главный врач так нервничает и психует и, наконец, когда же из него начнут готовить диверсанта. Про проведенную операцию ему даже задним числом не стали ничего говорить, а сам он интересоваться не стал — не хотел лезть на рожон.