Всеволод Бенигсен - ПЗХФЧЩ!

Прельвитц тоже поддался легкой депрессии и даже подал рапорт о переводе, но его просьбу проигнорировали. Тогда Прельвитц попросил перевезти поближе к концлагерю жену и сына, так как семья есть главная опора не только отдельного гражданина Третьего рейха, но и всего Третьего рейха. Эту просьбу удовлетворили. Более того, жене и сыну Прельвитца выделили шикарное помещение прямо на территории концлагеря неподалеку от лаборатории. Жена быстро освоилась, завела себе прислугу из пары узниц, даже заказала новую мебель и шторы. Сын Прельвитца, Гюнтер, тоже освоился. Конечно, без друзей-сверстников ему было скучновато (с малолетними заключенными ему запрещали общаться), но зато он подружился с охранниками, и вообще стал всеобщим любимцем. С утра Гюнтер смотрел на построение узников перед работами, потом шел смотреть на расстрел, потом заглядывал в крематорий к майору Штайнеру, у которого всегда был припасен для него какой-нибудь гостинец (пепельница там из чьего-то черепа или кукла с настоящими человеческими волосами), потом бежал смотреть, как сортируют новую партию заключенных и отправляют в газовые камеры негодных к работам. В общем, скучно не было. Конечно, представления о добре и зле у Гюнтера после всего этого несколько искривились. После войны он долго не мог смириться с тем, что убийства, например, запрещены законом или что все люди равны. А уж когда в разнузданные семидесятые его собственный сын заявил, что все люди — братья, Гюнтер сказал, что не желает слушать эту «чушь собачью» от собственного сына, а после вовсе выгнал отпрыска из дома. Но тогда, в сорок втором году, никаких противоречий с миром у Гюнтера не было — все ему казалось правильным и естественным, и он сильно недоумевал, когда отец пытался ему объяснить, что майор Штайнер — кретин и садист. А бегать в газовые камеры, как на цирковое представление, — это отвратительно. Мать в этом плане была помягче. Она просто не одобряла праздношатание сына по лагерю и просила Гюнтера одеваться теплее, когда он идет смотреть расстрелы, и не подходить слишком близко к трупам, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу. Гюнтера мнение родителей не очень интересовало, хотя отца он слегка побаивался. Но Прельвитцу было не до воспитания сына — он находился на грани отчаяния. Бесплодные операции и бестолковая переписка с Краузе отнимали столько сил, что он даже начал подумывать о том, как бы сменить обстановку, то есть, иначе говоря, бросить все это дело к чертовой бабушке. Но в конце 1943 года удача улыбнулась Прельвитцу — в лагерь поступила партия советских военнопленных. Большинство из них были измучены пленом и голодом, однако были и относительно здоровые. Прельвитц переговорил с начальником лагеря и прежде, чем новоприбывших распределили на тяжелые работы, обратился к наиболее крепким со своим предложением. Откликнулись лишь четверо. Среди них был и Вадим Сухоручко. Позже оказалось, что он вообще не понял, о чем его спрашивают. По старой советской привычке он был уверен, что если вызывают, то, значит, требуются добровольцы. А добровольцы — это те, кому наряду с увеличенным объемом работы полагаются льготы и послабления. Четверых откликнувшихся повели в медицинский блок — для тщательного осмотра. Здоровье у Сухоручко оказалось, несмотря на недоедание и тяготы военной службы, дай бог каждому Так что тут он оказался вне конкуренции. После чего его перевели в отдельный бокс и стали усиленно кормить. Тут он, конечно, слегка удивился и даже заподозрил что-то неладное, но подумал, что, возможно, его готовят к какой-нибудь диверсионной работе, против чего он совершенно не возражал, так как готов был на что угодно, лишь бы вырваться из лагеря. Иногда к нему заходил Прельвитц и беседовал. Но самой операции не касался (считал, что это лишь нервирует пациента), и потому все беседы были общего характера. Сухоручко показался ему человеком не очень интересным, не очень разговорчивым и вообще довольно мрачным, что не могло не смущать, учитывая специфику операции, но здоровье этот русский имел лошадиное, совершенно не нервничал (в отличие от предыдущих пациентов) и вообще глядел в будущее спокойно. Что же касается мрачности, то Прельвитц ошибочно отнес ее на счет пребывания в плену и концлагере — тут трудно требовать оптимизма и бодрости духа. В любом случае время поджимало, а других кандидатов не было — так что не до жиру.

В качестве эксперимента Сухоручко дали отменную еду, принесли хорошие сигареты и налили русской водки. После чего спросили, как ему все это нравится.