Чарльз Фрейзер - Холодная гора

На следующий день я решил добиваться ее расположения и приступил к этому с величайшим упорством и осторожностью. Вначале я собрал сведения о ней. Я узнал, что ее звали Клер Дешюте. Ее отец, француз, занимался торговлей, импортируя вино со своей родины и экспортируя туда рис. Он был человеком со средствами, хотя и не слишком богат. Я договорился с ним о встрече в его складе возле пристани на реке Купер, в сыром и унылом месте, где пахло рекой. Склад был заполнен деревянными ящиками с кларетом, как прекрасным, так и дешевым, и мешками с рисом. Нас представил друг другу мой приятель Асвелл, который когда-то в прошлом вел с ним дела. Дешюте, твой дедушка, был невысокого роста, полный, если не сказать тучный. Больше француз по своей манере держаться, чем мне хотелось бы, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ни ты, ни твоя мать не унаследовали от него каких-нибудь примечательных черт.

С самого начала я прояснил свои намерения: я сказал, что хочу жениться на его дочери и ищу его одобрения и помощи. Я предложил предоставить ему свидетельства, финансовые документы — все, что может убедить его, что я достоин быть его зятем. Я видел, как напряженно он думает. Он теребил свой галстук, вращал глазами. Затем отошел в сторону, чтобы посовещаться с Асвеллом. Вернувшись, он протянул мне руку со словами:

— Могу предложить вам свою помощь в меру своих сил.

Его единственным условием было следующее: он не хотел, чтобы Клер выходила замуж до восемнадцати лет. Я согласился. Два года не казались мне таким уж долгим сроком, и с его стороны это было вполне справедливое требование. Через несколько дней он пригласил меня к себе на ужин в качестве гостя и сам представил меня ее матери. По глазам Клер я видел, что она помнит обо мне с того вечера во дворе, но она ни словом не обмолвилась об этом. Я полагал, что мое чувство по отношению к ней с самого начала было взаимным.

Мы встречались в течение нескольких месяцев, весной и летом, а потом наступила осень. Мы виделись на балах, на которые я получал от нее приглашения. Я постоянно ездил на север к Дешюте на своем ганноверском мерине. Мы с Клер сидели на скамье на широкой веранде из вечера в вечер в течение всего дождливого лета и говорили обо всем, что было дорого нашим сердцам. В те дни, когда я не мог приехать, мы посылали по почте письма, которые пересекались где-то на Митинг-стрит. В конце осени я купил кольцо. Это было кольцо с голубым бриллиантом; камень был большой, величиной с кончик твоего мизинца, вставленный в оправу филигранной работы из белого золота. Я хотел сделать ей сюрприз и преподнести это кольцо в один из вечеров в конце ноября.

Когда наступил этот день, я поехал в сумерках на север на своем ганноверце, кольцо в бархатной коробочке покоилось в кармане моего жилета. Вечер был очень холодный, ветреный. Зимний, по крайней мере по меркам Чарльстона. Погода была в точности такая же, как и в тот вечер, когда мы встретились впервые.

К тому времени, как я достиг дома Дешюте, совсем стемнело. Но дом был освещен, каждое окно светилось гостеприимством. Оттуда слышались звуки фортепианной музыки, играли Баха. Я остановился на дороге на мгновение, подумав о том, что этот вечер должен стать апогеем моих усилий в предыдущие дни. Все, чего я желал всем сердцем, вот-вот должно было осуществиться.

Затем я услышал с веранды тихие голоса. Заметил какое-то движение. Профиль Клер, наклоненный вперед, ее черный силуэт на фоне желтого света из окна. Не было ошибки, это могла быть только она. С другой стороны к окну прильнуло еще одно лицо — лицо мужчины. Они встретились в поцелуе, долгом и страстном. Их лица разъединились, ее рука протянулась к его лицу и увлекла его назад снова. У меня захватило дух. Кулаки сжались. Я страстно желал шагнуть к окну и крикнуть, как я оскорблен и какая она дрянь. Но унизительная роль обманутого поклонника устраивала меня меньше всего.

Не думая ни о чем другом, я пришпорил коня и пустил его в галоп. Я скакал милю за милей. Рослый конь, скача галопом, вытягивался в длину. Это было как во сне, словно я несся сквозь мир темноты на огромной скорости, это было сродни полету, а не езде верхом. Мы неслись через равнину, заросшую низкими дубами и ежовой сосной, по земле, покрытой мятликом и меч-травой, до тех пор пока наконец там, где заросли восковника тянулись по обе стороны дороги, конь не замедлил бег, а потом не перешел на шаг, тяжело дыша и опустив голову.

Я не имел представления, где оказался. Я не придерживался поворотов дорог, даже не знал, в каком скакал направлении, знал только, что нахожусь где-то на севере, так как не влетел ни в Эшли, ни в Купер. В скудном свете неполной луны шерсть вспотевшего мерина казалась черной и лоснящейся. Было бы полным безумием держать курс на запад, чтобы затеряться в пустынях Техаса, и мне ничего не оставалось, как повернуть коня и направиться домой. Когда я решил, что так и сделаю, я заметил, что впереди передо мной небо желтеет над восковником, как будто на него падает отсвет костра. Мне пришла в голову мысль, что не один я объят пламенем. Этот огонь указывает мне направление, рассудил я.