Чарльз Фрейзер - Холодная гора

— Можем, — согласился Тиг. — Но я склоняюсь к тому, чтобы поднять его на чердак конюшни, привязать за шею к балке и столкнуть в люк.

— Нельзя вешать сидящего человека, — сказал Берч.

— Нельзя? — переспросил Тиг. — Хотел бы я знать почему? Черт, я собираюсь это сделать.

— Но все-таки лучше было бы доставить хоть кого-то в город, — сказал Берч.

Они стояли и обсуждали это и, очевидно, увидели, что в предложении Берча есть резон, так как собрались вокруг стула, подняли его и понесли к телеге. Они привязали стул к телеге, впрягли в нее мула и отправились в город. Голова пленника моталась из стороны в сторону, так как у него не было желания держать ее прямо.

— Этому миру скоро придет конец, — выкрикнул пленник в заключение. — Бог не позволит такому миру существовать.

К тому времени, как он закончил свой рассказ, солнце склонилось на запад. Ада и Руби отошли от здания суда и направились к дому. Обе были в плохом настроении и вначале шли молча, но позже, уже на дороге, стали обсуждать рассказ пленника. Ада была склонна считать его преувеличением, но, по мнению Руби, он был правдивым, поскольку, как она полагала, мужчины вполне были на такое способны. Они спорили на протяжении мили или двух, стоит ли рассматривать мир как место, полное опасностей и страха, которое может вызывать лишь уныние, или же надо стремиться к свету и радости, даже несмотря на то что может показаться, будто черный кулак уже занесен над тобой и готов ударить в любой момент.

Когда они достигли западного рукава Голубиной реки и повернули на речную дорогу, стало смеркаться и над горбом, названным Громкий Топот, уже сгустилась тень, отбрасываемая более высокими горами Голубого хребта. Вода казалась черной и холодной, и запах реки, наполовину минеральный, наполовину растительный, стоял в воздухе. Хотя река немного спала с утра, но все же была по-прежнему полноводной от последнего ночного дождя, и камни в ней были мокрые и темные в тех местах, где деревья, склонившиеся с обеих сторон, почти встречались кронами на середине реки и весь день затеняли ее течение.

Они прошли совсем немного вверх по течению, когда Руби остановилась и повернулась к воде, рассматривая в ней что-то, как будто определяя ее глубину Она немного согнула ноги в коленях, как борец, устанавливающий центр тяжести, чтобы подготовиться к броску Потом сказала:

— Вон, посмотри там. Как странно.

В реке стояла большая синяя цапля. Это была высокая птица, но сейчас она казалась еще выше, возможно, из-за низко опустившегося солнца и из-за того, что они смотрели на нее под углом. При таком взгляде сбоку, а также из-за длинной тени, которую цапля отбрасывала на воде, она казалась высокой, как человек. Ее ноги и кончики крыльев были черные, как вода. Клюв, черный сверху и желтый снизу, поблескивал приглушенным сиянием, похожим на блеск шелка или осколка кремня. Цапля смотрела в воду пристально и сосредоточенно. Время от времени она делала осторожные медленные шаги, поднимая ногу из воды и затем погружая ее обратно на речное дно на новом месте, выбранном, очевидно, лишь после глубокого раздумья.

Руби сказала:

— Она ищет лягушку или рыбу.

Однако манера цапли так пристально смотреть в воду напомнила Аде Нарцисса, и в качестве продолжения изучения древнегреческой мифологии она рассказала Руби сокращенную версию этого мифа.

— Эта птица вовсе не думает о себе, — возразила Руби, когда Ада закончила свой рассказ. — Посмотри на ее клюв. Внезапный удар — вот какое его основное назначение. Она думает не о себе, а о том, кого бы ударить и съесть.

Они медленно подошли к самой воде. Цапля повернулась и с интересом посмотрела на них. Она чуть заметно наклонила узкую головку, словно ей было трудно рассмотреть их из-за длинного клюва. Аде показалось, что цапля как будто оценивает ее достоинства и недостатки.

— Что ты здесь делаешь? — громко спросила Ада у цапли. Но по ее виду она поняла, что та по натуре была замкнутой и загадочной птицей. Как и все существа такого склада, цапля вела жизнь одинокого странника, произвольно выбирающего свой путь и не придерживающегося ни линии поведения, ни повадок, присущих стайным птицам. Ада удивлялась, что цапли вообще могут терпеть друг друга настолько, чтобы выводить птенцов. Она видела их очень мало в своей жизни, и те, которых ей доводилось видеть, были так одиноки, что ее сердце сжималось от жалости. Изгнанницы, где бы они ни находились. Казалось, что они всегда были вдали от дома.