Николай Гарин - Оула

— У него ж поллица нет и весь в кровищи…, а на руки, на руки обратите внимание, Виктор Игнатич!.. А Вы говорите живой….

— Живой!

— Если даже и живой, — продолжал запыхавшийся напарник Виктора Игнатьевича, — то ни за что не выжить.

— Так Вы все же допускаете, что он живой!?..

— Чисто гипотетически….

«…И снова время выживать!..»

Пока продолжался далекий, железный грохот, рваные, обгрызенные, потерявшие прежнюю треугольную форму уши чутко ловили всевозможные его оттенки. Медленно поворачиваясь, они проследили движение этого ненавистного, мертвого звука, пока тот совсем не затих.

Теперь они подрагивали, покручиваясь то в одну, то в другую сторону, моментально реагируя на все звуки тундры, привычно сортируя их, задерживаясь, вслушивались в те, что представляли интерес. Дернулись на порыв ветра, перестроились на тончайший писк лемминга на другом берегу озерца, чуть в сторону на всплеск крупной рыбины…

Глаза были плотно зажмурены и выделялись узкими, раскосыми черточками на бледно-серой морде. Пучочки седых бровок вздрагивали, реагируя на повороты ушей.

Зверь дремал. Свернувшись в клубок, он представлял собой жалкий вид. Худой, угловатый, шерсть сваленная торчала в разные стороны клочками. Длинный поредевший хвост казался вовсе чужим. Бок то мерно вздымался, то резко опадал, резче выявляя худобу зверя.

Это был старый, задержавшийся в своем критическом возрасте волк. Он давно тяготился этим. Пришло время покидать мир, а инстинкт опять и опять поднимал его, заставлял бродить, рыскать по голодной тундре в поисках хоть какой-то пищи, довольствоваться малым, умело обходить опасности.

Он был старый и уставший. Его молодые сородичи ушли за оленьими стадами далеко на север. Ему нельзя. Нет ему больше места среди них.

А когда-то и он был молодым и сильным. И удача часто улыбалась. Брюхо набивалось не гадкими, мерзкими мышами, а теплой сытой кровью, нежным мясом, упругими хрящами и сладкими хрустящими косточками….

Сейчас он был бы рад даже дохлому леммингу, если писец или сова его не опередят.

Вдруг все в нем замерло. Черный, сухой нос, направленный строго против ветра, шевельнулся раз, другой и затрепетал, втягивая в себя мелкими порциями новый, неожиданный запах. В такт с затяжками задергалась голова, и открылись выгоревшие, светло-желтые глаза, которые с интересом, но слепо уставились куда-то вдаль.

Волк еще ничего не успел сообразить, а слабые, дрожащие ноги уже подняли и понесли его на запах. Плоский, большеголовый, клокастый он неуверенно затрусил вдоль берега.

Узкая, легкая, сшитая из еловых тесаных досок лодка, плавно огибала причудливые коряги, стволы деревьев, ноздреватые запоздалые льдины, все, что несла на себе утомленная затянувшимся весенним разгулом река. Она успокоилась, осела в берегах, великодушно позволяя плыть по ней против течения.

На корме в летней вышарканной ягушке и платке, повязанном по-самоедски, сидела пожилая женщина. Она ловко управляла коротким веслом, похожим на огромный лист черемухи. Весло бесшумно, как наконечник копья входило в воду и без единого всплеска выходило из нее. В ногах женщины, свернувшись в калачик, дремала собака. На носу лодки, поверх плотно увязанных узлов на оленьих шкурах лежал мальчик лет тринадцати. Он внимательно смотрел вперед и время от времени выбрасывал в сторону то одну, то другую руку, помогая, таким образом, женщине ориентироваться и обходить все, что несла на лодку река.

Женщина заметно волновалась, она торопилась проплыть этот огромный открытый участок за ночь.

Особенно страшил мост, который походил на гигантскую железную нарту, перевернутую полозьями кверху, как на кладбище….

Раньше с мужем они перетаскивали лодку и вещи через насыпь, не решаясь проплывать под ним. Но на этот раз придется перешагнуть через запретное. Ей с сыном ни за что не справиться. Вещи еще кое-как перенесут, а вот лодку не смогут.

Но самым страшным, был главный вопрос: «Как жить дальше!?» Теперь их двое. Это все, что осталось от некогда многодетной, многоголосой, полнокровной и по-своему счастливой семьи Анатолия Сэротетто.

Не в одночасье рухнуло все. Постепенно умирало, засыхало могучее дерево этой семьи. Высохла вершина — пропал, сгинул в тундре муж, добрый, кроткий Анатолий, почти всю свою жизнь пробывший в работниках у богатого ижемского зырянина Федора Филиппова. Пас его оленей. Ходил как за своими. Лечил, жалел, ловко прятал стада в потаенных, известных только ему местах от властей и представителей комитета бедноты. Помогал хозяину, несколько раз спасал от раскулачивания. А беда случилась, отвернулся Филиппов, не стал искать пропавшего Анатолия и ее прогнал взашей. Старшую дочь не вернул, оставил у себя. Сына Тихона из работников выгнал. И посыпались веточки, одна за другой, оголяя, иссушивая ствол. Один за другим вслед за отцом уходили в верхний мир ослабевшие детки.