Николай Гарин - Оула

Мятый и взъерошенный фельдшер Миша Кауфман, неизменный напарник капитана по застолью, в расстегнутой шинели и без головного убора носился вокруг вагона, размахивал руками, что-то кричал, жутко матерился. Даже на значительном расстоянии было заметно, что «лепила» с крепкого «бадога».

— Слушай, как ты!? — подбежав к капитану, дохнул на него жутким перегаром. — Дай, докурю, а то щас блевану! Да нет, не от жмуриков. Я их, каких только не повидал на своем веку. — Взяв раскуренную папиросу, жадно затянулся. — Перебор был вчера Вова, пе-ре-бор… Бр-р-р.… Надо же, как надраться!

— Ну, что там? — перевел разговор начальник этапа.

— А что там! Там глухо Владимир Васильевич, глухо…. Пять человек осталось, да и то — трое сильно пожгли нутро, боюсь, не дотянут и до утра. И нет ничего у меня против ожогов, нет!

«Вот че-е-рт, вот бл…во какое!.. Пить — плохо, не пить нельзя! Как быть!? Бр-р-р, з-зараза! — фельдшер еще раз затянулся и взглянул на окурок. — Все фабрика горит,» — и бросил его под ноги.

— Миша, а как тогда те двое остались? — капитан Щербак спросил в задумчивости. Он все еще не знал, что напишет в рапорте.

— Ну-у, — начал фельдшер, — сначала где-то в углу, подальше от очага возгорания отсиделись, у сквознячка, а как припекло, на тряпку поссали и дышали через нее. Я бы, во всяком случае, так сделал.

— Урки или пятьдесят восьмая?

— Один пожилой, другой совсем старичок.

— Понятно.

К тому времени вагон стал походить на фрагмент моста. Доски догорали, отваливались, падали, брызгаясь искрами, оголяли металлический каркас. Дымились и буксы колес, в них выгорало масло.

— Товарищ капитан, что с трупами будем делать? — бойко спросил подбежавший лейтенант.

— А что ты предлагаешь, Орешко?

— Я думаю с собой взять, как вещественное доказательство, — по-деловому ответил тот.

— Очень хорошо! Только сделаешь так, — капитан покрутил головой, словно что-то высматривая, — все что осталось, зарыть в насыпь, пониже, ближе к земле.

— А может сразу в землю, товарищ капитан? — робко спросил молоденький офицер.

— В землю это бы хорошо…, — продолжал что-то думать про себя капитан, — это было бы лучше. Но попробуй, подолби ее ледяную-то! Здесь мерзлота, лейтенант, вечная и зимой и летом. А потом она бы все равно вытолкала из себя все, что в нее зароешь. Еще вопросы есть!?

— Никак нет, товарищ капитан!

— Ну тогда дуй, не стой, исполняй приказ, — устало распорядился Щербак.

— А ты, Миша, помоги мне акт составить о попытке, скажем, массового побега посредством прожигания части вагона. — И чуть подумав, добавил: — Старички, что остались в живых, засвидетельствуют. Хотя какие из них свидетели…, — капитан сплюнул липкую, тягучую слюну.

— Ладно, пошли лечиться.

Поднимаясь в свой вагон, они услышали, как вразнобой заскрежетали, загремели о щебенку лопаты. Часть зэков скреблась у основания насыпи, они готовили длинную братскую могилу своим недавним собратьям по несчастью, а другие, парами носили черные, еще теплые, дымящиеся и отвратительно смердящие жженым мясом, кожей и роговицей трупы. Некоторые из тех, кто побывал в самом пекле, разламывались на части, едва к ним прикасались. При виде этого и погребальщиков, и конвоиров рвало, выворачивало наизнанку громко, неприятно, некрасиво.

Укладывали в едва сделанные углубления компактно, вдавливая одного в другого, помогая ногами, лопатами и тут же торопливо, явно стыдясь, засыпали, сгребая щебень сверху насыпи.

— Альфред Оттович, голубчик, я вас уверяю, он живой! — тихо, почти шепотом говорил низенький, щуплый зэк, держащий «труп» за ноги. — Надо бы доложить начальству.

— Не говорите чепухи, Виктор Игнатич. Я кое-что мыслю в медицине, да и врач их осмотрел, прежде чем сделать заключение.

— Да какой там смотрел, он с дикого похмелья, ваш врач, и все еще пьян в стельку, вы же видели, — продолжал говорить щуплый зэк, — понимаете, я чувствую, чувствую, что мы несем живого человека.

— Перестаньте, лучше смотрите под ноги, а то сами в трупы превратимся! Не насыпь, а Кордильеры какие-то!..

По крутой насыпи осторожно спускались два низкорослых, немолодых мужичка. Ноша для них была тяжелой.

— Эй вы, заморыши, а ну веселей, че телепаетесь, как глисты на ветру, не хрусталя несете, — не злобно бросил в их сторону проходящий молоденький офицер.

— А ну, дистрофа, живей, — тут же подхватил ближайший конвоир.

Мужички чаще заперебирали ногами, но скорость у них так и не увеличилась. Щебень уползал из под ног, они тужились, как могли.