Николай Гарин - Оула

— Так Вы, батенька, полагаете…

— Я… не знаю, не знаю, как это будет, — перебил ученик и вновь зашагал по вагону, не вступая больше в разговоры с учителем.

Их привели уже под вечер. После того, как закончилась оправка, а баландеры отгремели баками. Четырнадцать пестрых, расхристанных, молодых и отчаянных уголовников.

Перед этим по всему составу прошло начальство и пересчитало свободные места. Судя по гомону и шуму вагоны переукомплектовывались. Они уплотнялись людьми, которых сгоняли с других эшелонов.

Хрустела щебенка, бряцали винтовки, орали конвоиры, нервно урчали, то и дело срываясь на лай, собаки. Фон был обычный.

Вагон, где ехал Оула, был последним. Если не считать еще двух — спальный-штабной и теплушку для конвоя. Поэтому у них в последнюю очередь загремели замки, и завизжала, откатываясь, дверь.

— Всем оставаться на местах! Трап, где трап, мать вашу…, «политика» сраная?!.. Держать, суки, держать трап, когда начальник поднимается…

— Так, что мы тут имеем?.. Ага-а…, восемь, десять, двенадцать. Та-ак, здесь двадцать восемь. — Молоденький солдатик с тремя треугольничками в петлицах широко улыбался, выказывая плохие зубы: — Щас веселее будет!.. Урки вас быстро к порядку приучат…, гов. ки! — И уже в открытый проем: — Товарищ старшина, здесь двадцать восемь.

— Вон, начальство идет, — кто-то невидимый отвечал шустрому солдатику.

— Здесь двадцать восемь, товарищ капитан, — уже солиднее прозвучал голос, видимо старшины.

— Двадцать восемь? — переспросил уставший хрипловатый голос. — Дай список. Так…. Ну, тогда Сидорчук, где Сидорчук!? — И после паузы и топота ног подбегающего: — Сидорчук, ты про этот вагон говорил?

— Так точно…

— Веди сюда своего «Фофана» с кодлой, — брезгливо произнес капитан. — Все, остальных на замки. Пора трогать.

Весь вагон насторожился. Еще не было никаких страшных урок, а зэки уже жались к нарам, лезли наверх и замирали в тревожном ожидании.

Они подходили шумно, крикливо, развязно. В полголоса хамили и подначивали конвоиров. Те отвечали тем же.

— Стоять!.. Вашу душу!..

— Начальник, а у меня ее нет…

— Начальник, и у меня…, — весело отреагировало сразу несколько человек.

— Мамонов, встань в строй! Кому говорю…, падла! Щас положу на пузо, и замрешь у меня на часик.

— А не имеете права, гражданин начальничек. Вы слышали, как сказал большой начальник? Он сказал, чтобы побыстрее делали «ту-ту». А за «падлу»…

— Че-е!?.. Ну, фуфло, оборзел в конец!.. Понтиш как дохлый фрайер…. Пшел в вагон, псина.

— И за «псину»…

— Закаев, вперед! Остапчук, пошел! Еремейченко, пошел! Анпилов! — начал выкрикивать фамилии начальник и направлять в вагон.

Конец трапика, который опирался на вагон, закачался, жалобно попискивая. Через пару секунд в проеме появился парень в рябой кепке набекрень, под которой обычное сухощавое лицо с радостной улыбкой. Тонкие усики, плоский нос, глаза веселые, неуловимые. Снизу, из-под коротенькой телогреечки юбчонкой выглядывал пиджак, красная, грязная косоворотка. Руки чуть не по локоть в карманах полосатых брюк, которые, в свою очередь, шароварами свешивались над сапогами в гармошку. Вокруг шеи длинный, скрученный в жгут черный шарф.

Этот щеголь вошел будто не в тюрьму на колесах, а на палубу комфортабельного парохода, где под музыку и звон бокалов он шикарно проведет несколько дней, пока на горизонте не покажутся изумрудные берега Крыма.

Он внес себя, легко и свободно, будто впорхнул. И тут же ловко стал отбивать чечетку. Остановился, поправил кепку и громко запел:

— «Политике» от блатных!.. Мое почтение!.. Наше Вам с кисточкой!.. Принимайте дорогих гостей!.. — выкрикивал «артист», не прекращая выделывать ногами кренделя.

Но вдруг подскочил к проему и, приподняв кепку, с полупоклоном замер, встречая крепкого, невысокого парня лет тридцати пяти.

— Милости просим, «Филин»! Прими «хату», народ просит, он счастлив и ликует…!

— Остынь, Мамон, где моя шконка? — оборвал тот своего «придворного шута» и огляделся. Но смотрел не на людей, а так, поверх их и мимо, будто действительно принимал свою новую вотчину.

Перед Оула и его спутниками предстал Афанасий Иванович Плотников. Тонкий, изворотливый, осторожный и хитрый бандит-одиночка. Умный, воспитанный, из бывшего купеческого сословия, когда-то в молодости — активный член партии эсеров, чудом сумевший уйти и на этот раз из-под растрельной статьи.