Николай Гарин - Оула

— Так вот, голубчик, Петр Иванович, в те годы были попытки отправлять заключенных на Камчатку, согласившихся в добровольном порядке туда ехать. Взамен, как Вы понимаете, досрочное освобождение и дорога туда за счет казны. А, каково?.. Или, к примеру, извольте комичную форму решения: стрелками охраны, чтобы сэкономить на вольнонаемном персонале, назначали заключенных из бывших коммунистов. Срок скашивали на треть. Что Вы на это скажете?!

— Ну, и?.. — вскидывал бровь собеседник.

— Не помогло. Пока всю систему лагерей не взяло под себя ОГПУ. И тут же результат — доходная часть в бюджет вырастает в четыре раза! А при составлении плана третьей пятилетки Госплан учитывал тогда уже НКВД как один из главных производственных наркоматов страны. Вот Вам, батенька, и секрет аршинных шагов индустриализации, — глаза у старика горели и вид был как у заговорщика.

— Вы, Борис Моисеевич, полагаете, что и нас будут эксплуатировать на износ!?..

— Вне всякого сомнения, голубчик. Иллюзий на сей счет быть не должно, уважаемый Петр Иванович. Ну, если какое-то чудо…

— Вам не кажется, что за нами следят и… подслушивают, — тихо, перейдя почти на шепот, произнес собеседник. Старичок медленно, неуклюже повернул голову и встретился взглядом с Оула.

— Ах, это Вы, молодой человек, присоединяйтесь к нам, если есть интерес. Что Вы, голубчик, — обращался он уже к своему приятелю, — если это шпион, то простите меня Бога ради, кто тогда нормальные люди!?.. Это как раз герой того эпизода, что я Вам рассказывал!

— Позвольте представиться, — старичок еще больше развернулся к Оула, — Гольденберг Борис Моисеевич, бывший, увы, профессор, доктор архитектуры. А Вас как звать, величать?

Оула растерялся. Он не ожидал такого внимания и вопросов. Молча пожал протянутую мягкую ладонь старичка и назвался: «Оула». Назвался и замолчал, чувствуя, как становится жарко лицу.

— Прекрасно, — отозвался профессор. — А это, — он опять повернулся к своему пожилому соседу, — знаменитый композитор, лауреат…

— Ну, что Вы, право, Борис Моисеевич, не к чему. Просто Васильев Петр Иванович, — приподнявшись на локте, проговорил тот и протянул руку новому знакомому.

Оула и вовсе растерялся, смутился и не находил себе места. Он чувствовал, что необходимо что-то ответить, поддержать разговор. Оба собеседника были довольно приятными людьми. Совсем не хотелось обидеть их своей невежливостью.

— А …«Фитиль»… не вижу?! — выдавил наконец из себя Оула, пожал плечами и завертел головой, чтобы точнее выразить то, о чем спросил. Он назвал «Учителя» так, как называл его маленький охранник, искренне думая, что это и есть его настоящее имя.

— Вы имеете в виду Павла Петровича Постникова? — будто не замечая трудности с речью Оула, грустно проговорил старичок и опустил глаза. — Увы, молодой человек, к нашему огромному сожалению, он приказал долго жить. — И тут же спохватившись, добавил: — Два дня как умер. Сердце, видите ли…. У него и на воле были перебои… — виновато, словно это от него зависело здоровье Павла Петровича, закончил старик.

— Ну, а Вы как?.. Восстанавливаетесь после контузии? — он смотрел участливо с нескрываемым интересом прямо в глаза Оула.

Тот не знал, что делать. Пожалуй, впервые за все время от него не отворачиваются, пытаются помочь, как тогда Учитель.

— Я… — не русский…, я… — саам…, из… Финляндии… — как и в тот раз с Учителем неожиданно выпалил Оула. С трудом проговорив это, он настороженно переводил взгляд с одного на другого.

Если Петр Иванович торопливо оглянулся, то Борис Моисеевич даже бровью не повел:

— О-о, Лапландия, царство снежной королевы! — он мягко улыбнулся, словно внезапно встретился со своим детством. — Да Вы, батенька, уникальны, я бы сказал!

Глядя на старичка, с Оула спадало напряжение и росло доверие к этому человеку.

— Я бы не так удивился, если бы передо мной был, ну, скажем, француз или там китаец. Но саам!.. Тихий, добрый, сказочный народ и в застенках НКВД!.. Это знаете ли уж слишком!.. Удивлен, батенька, удивлен!..

Но по лицу Бориса Моисеевича это было трудно подтвердить. Оно хоть и улыбалось, но было сосредоточено.

— Теперь понимаю, почему Вас уважаемый, как Вы сказали, О-у-ла? Да? Уважаемый Оула, за контуженного принимают.

— Я не контуженный. Я — саам…, я не понимаю… много русского… Я хочу… понимать…, мне трудно!.. — опять услышав свою кличку, горячо возразил Оула. И опустив глаза тихо, перейдя почти на шепот, добавил: — Ты… можешь учить? Мне… надо!..