Николай Гарин - Оула

Наконец пошли составы, грохоча днем и ночью. Поехали и они. Занятия продолжались. Борис Моисеевич был чрезвычайно доволен своим учеником неутомимым и ненасытным. Как изголодавшийся зверек Оула глотал все, что ему давали. Интерес был обоюдным. Дни буквально неслись, мелькали как все за окном вагона.

— Петр Иванович, голубчик, я, право, получаю невероятное наслаждение от занятий с этим молодым человеком, — говорил тихо Борис Моисеевич приятелю, когда Оула не мог слышать. — Это весьма одаренный юноша с феноменальной памятью цепкой, глубокой! С пластичным, образным мышлением! Ей Богу!.. Ему бы сейчас университеты проходить, а не лагеря.

— Пусть живым останется, не до университетов, — угрюмо, не скрывая иронии и не особенно разделяя энтузиазм профессора, говорил скрипач.

— Да а! — тотчас грустнел тот. — Вы совершенно правы, маэстро!

Однажды ночью загрохотал, загудел, заухал вагон, словно его в упор расстреливали из пушек.

— Это мост…металлический…, реку Печору проезжаем…! — в самое ухо прокричал своему ученику профессор. — За ней большая станция и зона тоже что-то вроде пересылки

Так внезапно, с грохотом как на передовой при артобстреле, среди ночи появилась Тревога!

Канонада осталась далеко позади, а Оула продолжал сидеть, обхватив колени руками, подтянув их к самому подбородку. Возникшее ощущение опасности было неожиданным. И раз оно появилось, жди неприятностей.

Поезд катил, а Тревога росла. Крепла. Царапала Оула изнутри. Заглядывала в глаза. Нашептывала на ухо: «Опасно…, готовься!»

«Что-то случится, очень и очень серьезное!» — под мерный стук колес думал встревоженный Оула, тщательно прислушиваясь к себе.

Под утро вагон стало бросать из стороны в сторону как обычно на стрелках перед очередной станцией. Скорость снизилась. Но болтать и потряхивать стало больше. Состав долго загоняли в тупик. Долго мурыжили, не открывая дверей. Потом, когда все же вывели на долгожданную оправку и покормили, снова закрыли и так держали чуть ли не весь день.

Тревога не уходила, она была подле, не отпускала, постоянно напоминая о себе.

Теперь ученик был необычайно рассеян на занятиях, слушал не внимательно, отвечал невпопад, путался. Профессор расстроился, сник и после нескольких попыток прервал занятия.

Оула не сиделось. Он вставал и начинал ходить, насколько позволяло пространство. Прислушивался ко всему, что происходило в вагоне и вне него.

— Голубчик, Вы кого-то или что-то ждете!? — не выдержал проницательный профессор. Он давно присматривался к пареньку и, глядя на него, тоже заволновался.

Оула остановился перед учителем, долго молчал, затем осторожно приобнял его за узкие плечи и слегка улыбнувшись, довольно сносно проговорил:

— Вам, большое спасибо, — голос был ровный, хотя чувствовалось напряжение. — Вы добрый, умный, поль-за… полезный! Я… не понимаю, почему Вы и Учитель посажены в тюрьму!.. Это плохо!.. Вы даете…пользу…, а Вас…

— Погодите, погодите, голубчик!.. Речь не об этом. Лучше скажите, что с Вами происходит!?

Оула продолжал с благодарностью и нежностью смотреть чуть сверху на своего учителя. Ему вдруг стало обидно и тревожно за этого носастого, милого старика, который стал действительно близким. Но как ему объяснить то, что он чувствует?..

— Если будет пе-ре-полох, — Оула теперь строго смотрел на своего старенького учителя, — то Вы с ним, — он кивнул на Петра Ивановича, — лезьте туда… прятаться…. — он даже присел, показывая дальний угол под нарами.

— Что значит переполох, голубчик, потрудитесь объяснить!?.. Старик не на шутку растерялся.

— Я не знаю, может пройдет и не надо опасаться…, я не знаю, — Оула виновато улыбался.

Борис Моисеевич всерьез занервничал. За эти дни он увидел в своем ученике много необычного и своеобразного, что резко отличало его от других людей. Перед ним была действительно незаурядная личность со своим удивительным миром, миром полутонов, полунамеков, тончайших ощущений…. Он был по-другому устроен. Его взгляд порой был более красноречивым, чем целая лавина слов. Этот парень легко различал людей, моментально и точно делил их на плохих и хороших. В экстремальных ситуациях был отважен и спокоен. Даже в учебе за один день проходил месячную школьную программу! Невероятно!

Поэтому, когда этот невозмутимый юноша вдруг изменил свое поведение и переключился на ожидание чего-то, Борис Моисеевич насторожился и поверил в его предчувствия.