Николай Гарин - Оула

— Товарищ капитан…, товарищ капитан…, — скороговоркой, захлебываясь, трещал сзади старший лейтенант Симкин. — Я не думал, я совсем не знал, что так может…

Капитан поднялся.

— Я хотел попугать его… Он сам.… А она в нас…, вон в потолке ее пуля…, — плаксивым голосом продолжал старший лейтенант.

Капитан сдернул простыню с кровати и укрыл женщину. Затем медленно повернулся к Симкину.

— Сука ты дэшовая, старлэй, — еле сдерживаясь, говорил, словно ножом резал капитан, — а вот он был мужчиной, настоящим…

— Вставай, приятель,… быстрее, быстрее… — горячо, в самое ухо шептал Микко, — они идут… уже близко, торопись, дружище,… и замри там, как договорились…

Когда Оула притворял дверь в одном конце барака, с другого бесшумно, словно тени, просочилось человек сорок.

Хищно, как волки, они без промедления, молча кинулись к нарам и начали шмон. И делали это более быстро, умело и гораздо жестче, чем «вертухаи» или солдаты. В проход между нар полетело все, что представляло хоть какую-то ценность из одежды, обуви…. Припасы еды или курева сразу оседали в их карманах. Лезло туда и все то, что несчастным удалось как-то утаить, спрятать, что не отобрали на этапе, при многочисленных обысках.

Урки шли буквально по телам, делая привычное для них дело. Ковырялись даже в щелях нар, куда можно было спрятать нательный крестик, денежку, колечко и много чего другого.

Недовольства и возмущения без раздумий пресекались глухими и, судя по ответной реакции, чувствительными ударами. Испуганные вскрикивания и стоны слышались повсюду.

Едва они ворвались в барак, трое из них уже были рядом с нарами Микко. Сопя, откидывая с дороги чьи-то ноги, руки, они быстро и ловко лезли вверх.

Заскочив в туалет, Оула сразу нырнул направо в черный проем, во вторую половину пристроя, туда, куда складывали умерших. Лампочка в туалете горела тускло. Ее свет, пробиваясь через проем и многочисленные щели, едва-едва освещал «покойницкую». Он успел разглядеть, как от «поленницы» неподвижных тел с белеющими в полумраке голыми ступнями, нехотя шарахались во все стороны жирные, круглые крысы.

Трупы были уложены как попало, в два ряда, ногами к проему. Оула слышал, что началось в бараке, поэтому, не мешкая, ступал прямо по тугим, окоченевшим телам. Он как бревно откатил немного в сторону верхнего, худого и длинного, разулся, кинул башмаки в изголовье и улегся на его место, уткнувшись лицом в свою обувку. Рукой нащупал того, чье место он занял, потянул на себя, пытаясь закатить его на свою спину. Кое-как удалось. Затих, прислушиваясь к тому, что происходило в бараке.

А барак в это время напоминал растревоженный муравейник. Но звуки были не те, что обычно днем, когда кто во что горазд. Стоял иной, однотонный, тревожный и какой-то покорный гул.

Невыносимый холод исходил от трупов. Он проникал повсюду. Моментально замерзли спина и ноги. Пытаясь шевелить ступнями, он натыкался на ледяные ноги соседей. Оула добровольно отдавал свое тепло мертвым, грел их собой. А они все теснее и теснее прижимались к нему.

Что-то пробежало по ногам, уткнулось в лицо, пощекотав длинными, жесткими усами, скрипуче пискнуло и зацарапалось, забираясь на неподвижного соседа справа.… Крысы! Забегали колючие мурашки по спине, да так и остались, словно тоже окоченели и теперь кололи своими иголочками, пробираясь все глубже и глубже в него.

Нет, он так долго не выдержит. Где же эти бандиты?! Уж побыстрее бы все это закончилось…

Крысы наглели. Ощущая свою безнаказанность, они свободно бегали по трупам и Оула. Замирали, тянули свои острые, усатые мордочки к лицу, нюхали его, недоумевая и удивляясь тому, что нет никакой опасности и от живого человека. Деловито разбегались и, не обращая внимания на него, демонстративно принимались за прежнее занятие. Привыкнув к полумраку, Оула видел, как они, облепив лица мертвецов, грызли их, мелко-мелко похрустывая и смачно чавкая.

Его уже всего трясло крупно, волнообразно, накатами. Он сжимал зубы, чтобы не стучали, сцеплял ноги, унимая их дрожь. Голова слегка кружилась и от холода, и оттого, что он видел. Его стало немного мутить. Начало казаться, что это они, трупы, облепили, прижимаются, тянутся к нему, вытягивают из него последнее тепло, высасывают его жизнь, хотят превратить в такого же, как и они, в гулкую, деревянную мумию, чтобы уж лежать дружненько всем и ничем не отличаться.

Жалобно и обиженно вскрикнула дверь от мощного удара ногой, поспешно распахнулась, впуская в пристрой сразу несколько человек. Затопали, загомонили.