Николай Гарин - Оула

— Э-э, дядя, крути педали дальше, а то…, — он не договорил.

— Ни-илыч! Е… твою мать, Олег… Ни-лыч…, ты как здесь!?.. — улыбаясь от уха до уха, на ноги поднимался Виталий Богачев. Грязный, измятый, с двухнедельной щетиной он едва-едва походил на того журналиста, которого знал и помнил Оула.

— Это Нилыч с Ямала, братаны…, — он обвел счастливым взглядом собутыльников, — эт-то вот такой мужик! — Виталий задрал вверх грязный палец. — О-о, вот это встреча!.. Фил…, Вовик, наливай…

— Я те щас налью!.. — один из собутыльников поднес к носу Виталия кулак. — Пусть сбегает, а мы еще поглядим…

— Эй, как тебя, «Ямалыч», ну-ка мухой за бутылкой…

— Две…, эй, седой…, Ямалыч…, бери два пузыря…

Между тем Виталий с трудом поднялся на ноги и, широко раскинув руки в приветствии, неустойчиво пошел к Оула.

— Вот это да, вот это встреча!.. Нилыч, да ты что, на оленях прикатил!?..

— Пошли, Виталий Николаевич, где ты живешь, — пребывая все еще в недоумении, проговорил Оула и крепко взял журналиста за локоть.

— Эй, эй, куда!?.. — послышалось от ящиков.

— Пойдем… Где ты живешь?

— Хрен его знает…, а нет, знаю…, у Люськи-зар-разы… — Виталий старался идти ровно, но его все равно водило и Оула приходилось изрядно напрягаться. — Сегодня что у нас…, вторник, да…, значит она еще в рейсе… Слушай, Олег Нилович, может, возьмем хотя бы «мерзавчика» за встречу…, а? У тебя есть… деньги?

— Нет! — жестко отрубил Оула.

— Что нет? — не унимался журналист. — Нет, не возьмем или нет денег?..

— Иди ровнее Виталий Николаевич.

— Я не понял…, — журналист резво повернулся к Оула, — так мы берем… или…, — но, натолкнувшись на тяжелый, металлический взгляд провожатого, затих, немного обмяк и дальше пошел ровнее.

— Ладно, — через некоторое время произнес Виталий, — нет, так нет. Стало быть, не случайно ты, Олег НилычЮ появился передо мной…, как конь… перед коней.

— Не случайно, не случайно….

— А вот и пришли, — не очень радостно воскликнул Виталий, когда они прошли квартала два вдоль шумного Ленинградского проспекта, — вот дом, что б он сгорел…, тут я и бросаю свои кости. Последний этаж, лифт не работает, хоромы в одну комнату с кухней…

— Ванная есть? — спросил Оула, едва они вошли в маленькую, обшарпанную прихожую.

— А как же…, вот здесь…, вот она, — отозвался утомленный восхождением на девятый этаж Виталий, — можешь, Олег Нилыч, принять ва-нну…, ко-фе…

— Не-ет, милый, это ты сейчас начнешь мокнуть, пока не протрезвеешь.

— Это что…, ты мне вытрезвитель… хочешь устроить…, а!?.. Олег Нилыч?!.. Что ты от меня хочешь?!.. — нахохлился Виталий, но увидев жесткую непреклонность в глазах гостя, шумно вздохнул и пошел в ванную.

Оула слышал, как Виталий включил воду, как зашлепал босыми ногами, как заохал, заахал, но потом довольно замычал и, наконец, отфыркиваясь, запел.

Повесив на гвоздь куртку и бросив в угол прихожей сумку, Оула прошел на кухню. Она оказалась маленькой и тесной. Кроме газовой плиты и раковины, под которой фальшивым изумрудом мерцали ряды пустых бутылок, стоял небольшой столик с двумя табуретами и в самом углу желтоватый от времени низенький холодильник.

Набрав в чайник воды и поставив его на газ, Оула прошел в комнату. Здесь было еще более пустынно, неуютно и убого. Кровать полуторка, с дугообразными железными спинками была измята и скомкана, хотя когда-то была заправлена по-армейски. Платяной шкаф с кривыми дверками стоял на деревянных подкладках-протезах немного кособоко, отчего напоминал раненого. Из мебели был еще стул. Обыкновенный деревянный он стоял возле окна, заваленного бумагой. Это были стопы исписанных листов, из-под которых робко выглядывала пишущая машинка «Москва». Она выглядывала виновато, словно извинялась за весь этот бумажный хлам, который, в общем-то, и произвела.

Слушая то ли вой, то ли пение из ванной, Оула с наслаждением уселся на стул и вытянул гудящие ноги. Тут же отозвалась спина, шея, отяжелела голова, набитая за день всяким мусором. «Ну-ка, что пишут нынче грузчики?..» — Оула потянулся к бумажному сугробу, но едва его коснулся, как стопы пришли в движение, легко скользнув, сыпанули вниз и веером разлетелись по грязному полу. «Ах ты, беда, какая!..» — он поднялся со стула и присев на четвереньки стал собирать исписанные листы, невольно натыкаясь в тексте на знакомые, привычные слова: волки, олень, чум…, еще и еще!

Собрав все, Оула сел на стул и стал читать. С первых же строк в него ворвалась его тундра со всем своим раздольем, запахом и звуком. Он будто наяву увидел фиолетовую щетину гор на закате, огромное бесконечное небо над головой…, блеск рек и озер вдали…, услышал, как свистит ветер…, как повизгивают дети…, радостно лают собаки…, почувствовал запах дыма, вареного мяса…