Николай Гарин - Оула

Глаз задерживался на самой верхней точке водопада и вместе с водой падал вниз. Широкие струи, извиваясь и перетекая из одной в другую, посверкивая, ударялись об острые камни, рассыпаясь на брызги и водяную пыль, они обильно оседали на всем вокруг, в том числе и на лицах застывших в изумлении ребят. Пахло рыбой.

— Ну все, хорош глазеть, за дело… — Максим проговорил громко, считай, прокричал на фоне шума.

Все трое с трудом оторвались от водопада и закрутили головами в поиске подходящего места для стоянки. И только сейчас заметили, что на дальнем берегу мечется Савелькина собака. Никто не знал, как ее звать. Она то подбегала к самой воде, то вдруг резко разворачивалась и с неслышимым лаем бросалась к лесу в ту сторону, откуда они пришли.

Сердце у Оула забарабанило вовсю… Эстафету подхватило тело и его заколотило как в ознобе. Он крепче сжал топор и приготовился… Поднял винтовку и Максим. Даже Ефимка в здоровой руке держал нож.

Собака красноречиво сообщала об опасности. Она продолжала метаться между берегом и лесом.

«Не может быть…, — думал Максим, — неужели это тот самый, в которого я всадил две пули, причем в упор!?.. А может другой!?.. А другой с чего полезет!?» Он медленно оттянул затвор: «Нет, все нормально, патрон в патроннике…»

И все равно медведь выскочил неожиданно. Несмотря на свои раны, он легко, в несколько прыжков преодолел расстояние между лесом и людьми и оказался совсем рядом…

Как бы воображение не рисовало его «выход», получилось неожиданно и молниеносно. И скорее всего он успел бы кого-нибудь здорово зацепить, подмять, сбить, но собачка виртуозно увернулась и тут же нанесла ему «комариный» укус. Медведь немедленно среагировал, он лишь слегка притормозил, оглядываясь, блеснул белками и мощно рубанул воздух своими смертельными когтями по тому месту, где только что была собачка.

Для Максима это была подставка. До этого он никак не смог определить, когда и куда стрелять. И вот сейчас прицельная планка, мушка и ухо зверя совпали по прямой линии, и Максим нажал на скобу спускового крючка…

Оула все время казалось, что если медведь попробует напасть на них днем и на открытом месте, то причина одна — он умирает, и его ярость, и злость от этого во много раз сильнее обычной. Так, к примеру, поступил бы и он сам. Всю дорогу Оула думал о причине случившейся трагедии. Его мучили всевозможные сомнения. Получалось, что как бы виноватых в том, что произошло, нет. Не специально же медведь напал на них, и не они на него. Он не слышал, чтобы здоровый зверь ни с того, ни с сего охотился на людей в начале лета. Это Ефимка появился и закричал настолько неожиданно, что реакция медведя была вполне объяснимой и понятной. Но, нанеся зверю раны, они переступили черту…

И сейчас, когда медведь был всего в нескольких шагах от них, Оула успел определить, что в глазах зверя уже не было жизни, была боль, отчаяние и начало смерти. Медведь давно не управлял собой, ему хотелось быстрее умереть…

— Ну, ты что стоишь, как пень…, дай топор, — Максим с Ефимкой уже вовсю возились у громадной туши, которая мохнатым валуном торчала из воды.

— Нет, нам ее не вытащить и даже не перевернуть… — до крайности возбужденные они деловито бродили вокруг. Ефимка, продолжая придерживать бок, что-то тоже соображал. — Может, прямо здесь в воде его на части да на берег?

— Ну давай, поначалу снимем шкуру, а там видно будет, — Максим схватил лапу зверя, пытался перевалить его на спину. — Ну и здор-ровый же!.. Помогай, Оула, че стоишь…

Протарахтела сорока. За ней появилась еще одна и еще, и вот уже целый хор длиннохвостых сплетниц прыгал по веткам и в волнении трещал на все лады.

Запах парных внутренностей чуть не сбил росомаху с ног!.. Пасть мгновенно забилась густой слюной, которая, слегка покачиваясь, тонкой, липкой струйкой потянулась книзу… Дрожа всем телом и скуля про себя, она осторожно глотала слюни и не спускала глаз с людей, которые копошились возле медведя.

— Вот смотри, Оула, — тыча длинным ножом, запачканным кровью и редкими шерстинками, Максим указывал на небольшую прорезь в шкуре, — это твой удар. А это, — он перевернул нож и постучал по могучей, словно панцирь грудной кости, — это сюда ты и саданул со всей силушкой.

Оула и сам знал, куда он нанес тот единственный и неудачный удар.

— А вот моя пуля, — продолжал «разбор полетов» Максим с явным удовольствием, — вишь, куда она вошла, з-зар-раза…. Немного бы выше… или вот сюда… и все ему бы еще тогда был конец… — он водил лезвием по обильной гематоме, что окружала небольшую, рваную дырочку чуть ниже шеи. — Много он крови потерял. А вот, смотрите, Савелькин удар топором, правда, тоже на редкость неудачный…, едва, едва шкуру пробил…. Зато отвлек… и… — он выразительно посмотрел на Оула.