Петр Алешкин - Откровение Егора Анохина

и ты не узнаешь, в который час найду на тебя.

Помнится, был осенний теплый день. Бабье лето. Открытое окно его небольшого кабинета выходило в сад, и видны были яблони с поредевшими, потемневшими листьями. Густой летом сад стал теперь светлее. Солнце желтыми пятнами лежало на помятой, придавленной опавшими листьями траве, на темных потрескавшихся от времени стволах, которые внизу у самой земли были бледно-зелеными от покрывавшего кору лишайника. Анохин сидел за своим столом, помнится, что-то писал, кажется, отчет какой-то, услышал, как открылась дверь, но головы не поднял сразу, торопился дописать какую-то мысль, решил, что вошел кто-то из сотрудников отдела, а когда поднял голову, вздрогнул от неожиданности, напрягся, увидев, что к нему уверенным шагом идет Михаил Трофимович Чиркунов.

— Здорово! — быстро бросил он и сел на стул. — Вижу, не ожидал!

Одет он был в гражданскую одежду: потрепанная курточка, кепка со сломанным козырьком, кирзовые сапоги. Можно легко принять за деревенского мужика, бригадира какого-нибудь колхоза.

— Времени у меня совсем нету, — заговорил он сразу о деле. — Я сейчас в Уварове нахожусь, в командировке, еду в Масловку отца-старика проведать, да сделал крюк, заскочил к тебе. Шофер со мной — мучкапский рожак, я его специально взял, намекнул, что он может мамашу-папашу увидеть, подарок передать. Он сейчас у них, а я — к тебе! Никто об этом не знает, ни он, ни кто другой. — Анохин слушал, не понимал пока, куда клонит, к чему все это говорит ему Чиркунов, но тревога все сильнее овладевала им: из-за пустяка Мишка не приехал бы. — Дело в том… Может, ты уже знаешь, Маркелин арестован…

— Не слышал пока…

— Вчера арестован, и сразу его на допрос, к Курбатову… Маркелин запираться не стал, пыток испугался, знал, что его ожидает, дал показания о подпольной троцкистской организации, в которой мотор и самый активный член — ты! Он признал, что даже побаивался тебя, что ты на особом счету был в Центре, в Москве. Вспомнил все, что враг народа Тухачевский тебя шашкой именной отметил, что ты у Антонова правой рукой был…

— Левым пальцем, — ухмыльнулся тяжко Анохин.

— Многое наговорил… Получилось, ты замаскированный враг еще с гражданской войны.. Сегодня Курбатов к прокурору пойдет, ордер на твой арест брать. Либо этой ночью, либо завтра жди гостей. — Чиркунов замолчал.

Егор заметил в его глазах хорошо спрятанный блеск победителя.

— Ты радоваться должен, — горько осклабился он. — Почему же предупредить решил? Да еще с такой конспирацией… Ведь это ты меня весной упечь хотел, анонимку настрочил?

Ничто не дрогнуло в лице Михаила Трофимовича, не опустил он, не отвел глаз, смотрел уверенно и ответил уверенно:

— Я… Кто тебе это доложил? Маркелин? Это когда вы с ним шептались в комнате дознания? Почему он тогда отпустил тебя? Иль вправду у вас троцкистская организация? Кстати, то, что он выпустил тебя, тоже ловко в строку ляжет…

— Не ты ли Маркелина в камеру отправил, чтоб место его занять?

— Не я… Безгрешен на этот раз. Там решено, — глянул Чиркунов вверх. — В Тамбове некому на такое решаться. И место его мне не светит ни при каких раскладах… Мотива нет у меня убирать Маркелина, а упечь тебя, у меня мотив весомый, и ты это знаешь!

— Так зачем же тогда приехал? Порадоваться? Вестником смерти?

— Нет, не угадал, иной мотив привел меня к тебе, — ощерился Михаил Трофимович.

— Какой же?

— Жалость!

Анохин не удержался, хохотнул:

— Неужто жалость? Неужто стареешь, сентиментальным становишься?

— Да-да, жалость, но не к тебе, а к матери моего сына… не тебе мне рассказывать, куда деваются члены семьи врага народа, если они публично не отказываются, не осуждают, не проклинают своих мужей, отцов… Как ты думаешь, осудит ли тебя Настя?

— За что?

— Ну вот… через месяц, а может и раньше, она окажется неподалеку от тебя, но толстые стены и высокие колючие заборы не дадут вам свидеться. Не забывай, она дочь сосланного на Соловки попа. Ты хочешь ей такой участи?

— Я давно хотел узнать, почему ты не защитил, не спас тестя? Или сам способствовал?

— Как я его мог спасти? Язык отрезать? Чтоб он не мог на каждом углу хулить Советскую власть, которая для него всегда была бесовской…

— А ты — главным бесом! — не удержался, поддел Анохин, вспомнив, как куражился Мишка над попом Александром, пытался его распять.

— Мы отвлеклись. У меня времени нет. Я не хочу, чтобы кто-то меня видел здесь, не хочу, чтобы даже шофер знал, что я у тебя был, — перебил, быстро заговорил Михаил Трофимович. — Ты хочешь спасти Настю или нет? Если хочешь, чтоб ее не тронули, быстро, сейчас же собирай ее и на поезд, в Моршанск, к матери!