Она прижимается лицом к его сутане. Отец Дамрош ждет, что она скажет дальше.
— О отец, скажи мне, скажи, это действительно грех? Он такой испорченный, такой плохой человек.
— Люси, ты не подозреваешь, каким духом ты одержима.
— …Да? Тогда, пожалуйста, отец, скажите каким?
И вот она среди сестер. Окруженная шелестящими плащами, Люси движется к церкви. Колышется пламя бессчетных свечей, и надо всем — над нею, над свечами и над монахинями — страдающий господь. О боже! Овечка твоя заблудшая! О милосердный Иисусе! Утешитель скорбящих! Спаситель наш! Искупивший страданиями грехи наши! О Святый, Сладчайший, Всесветлый, Милосердный Иисусе, раз ты не караешь — сделай моего отца ОТЦОМ!
К воскресному вечеру Люси так изнурена молитвами, что едва может говорить. Остальные девочки тараторят на ступеньках храма святой Марии, поджидая, когда за ними придут и заберут домой. В кармане Люси сжимает черную накидку, подаренную ей сестрой Анджеликой.
«Терпение. Вера. Страдание. Вот путь Терезы, запомни, Люси…» — сказала сестра Анджелика. «Я понимаю. Я запомню…» — сказала Люси. «Чтобы разрушать, не нужно терпения», — продолжает сестра Анджелика. «Понимаю, понимаю», — сказала Люси. «Разрушать может всякий. Даже последний бродяга». — «Понимаю…» — «Чтобы спастись…» — «Да, да. Спасибо вам, сестра…»
— Эй, Люси Нельсон! — Отец машет ей рукой из машины. Вокруг открываются и захлопываются дверцы, раздаются гудки, девочки с криком разбегаются по машинам. И такие все гордые, такие счастливые! Такие оживленные! Поздний воскресный вечер, холодное, чистое, сверкающее небо, и девочки в теплых машинах разъезжаются по теплым домам, к теплым ваннам, теплому молоку, теплым постелям. «Пожалуйста, пожалуйста!» — в последний раз молит она. И вместе со всеми, как все, бросается к дверце, распахнутой отцом.
В лучах фар возникает черная фигура отца Дамроша, регулирующего движение.
— До свидания, Люси.
— До свидания, до свидания.
Приветствуя священника, отец поднимает кепку. Священник машет в ответ.
— Доброй ночи.
Люси захлопывает дверцу.
— Пока! — кричит она отцу Дамрошу, и машина срывается с места.
— Поздравляю с возвращением в цивилизацию, — говорит отец.
«Господи, прости его, грешного! Сделай его хорошим! О Иисусе, ведь он только сбился с пути истинного. Направь его!»
— И вовсе не смешно, — говорит она вслух.
— Ну, знаешь ли, я не умею шутить с ходу. — Молчание. — Ну, как провели времечко — возродились душой?
— Перестань.
Они едут молча.
— Надеюсь, ты не простудилась. У тебя голос какой-то простуженный.
— О нас заботились, отец. Это ведь монастырь. Там очень тепло и очень красиво. Так что не беспокойся.
Она не желает ссориться. «О Иисусе, я не хочу быть вредной. Удержи меня!»
— Папа, пойдем со мной в следующее воскресенье.
— Куда, Гуся?
— К мессе. Ну пойдем. Пожалуйста.
Он не может сдержать улыбки.
— Не смейся надо мной, — кричит она. — Это серьезно.
— Ну, Люси, я ведь такой старозаветный лютеранин…
— Но ты ведь не ходишь в свою церковь.
— Ходил мальчишкой. В твоем возрасте ходил.
— Папа, ты не подозреваешь, каким духом ты одержим!
Он отрывает глаза от дороги.
— Кто же это сказал, Гуся? Твой дружок священник?
— Иисус!
— Ну, — говорит он, пожимая плечами, — конечно, никто про себя не знает всего… — И опять улыбается.
— Ведь завтра… Не шути со мной! Не дразнись!.. Завтра ты будешь опять не в себе. Сам знаешь.
— Ну, это не твоя забота.
— Ты опять напьешься.
— Попридержи-ка язык, барышня…
— Но ты не хочешь спастись! Ты отворачиваешься от искупления!
— Ну, хватит, ты, может быть, и очень важная особа в этой церкви, но, знаешь ли, не для меня.
— Ты грешник!
— Хватит, — повторяет он, — слышишь? Хватит! — и сворачивает на дорожку перед домом. — Знаешь, что я тебе скажу? Коли ты вот так себя ведешь после монастыря, тогда, наверное, нам придется крепко подумать, прежде чем пускать тебя туда, несмотря на то, что у нас свобода вероисповедания.
— Но если ты не исправишься, я постригусь в монахини. Клянусь тебе!
— Ах вот как?
— Да!
— Ну, во-первых, я что-то не слышал, чтобы в монахини брали школьниц…
— Как только мне исполнится восемнадцать, я смогу делать все, что угодно! По закону!
— Если в восемнадцать лет, дружок, ты все еще будешь наряжаться, как на святки, ходить с постной физиономией и прятаться от мира, как делают все монахини, насколько мне известно…
Читать дальше