Юрий Бондарев - Непротивление

— Как вас? Кто вы? — залепетал молодой человек. — Вы откуда, собственно?

— Дуй отсюда, бобик, — сказал равнодушным тоном Александр. — Будь любезен, если не трудно, принеси Нинель стакан вина, да и мне заодно, буду очень благодарен.

— Ха-ха! Смех и рыдания! Сплошная вереница пошлостей! — вскричал молодой человек с театральными ужимками. — Нинель, удивляюсь твоему вкусу! С кем ты? Где ты отыскала этот нахмуренный экземпляр?

— Бобик, дуй за вином, — повторил однотонно Александр и не лишил себя удовольствия, чтобы не пообещать: — Иначе я тебе, бобик сивый, бобик милый, уши надеру за неуважение к старшим.

Молодой человек стремительно попятился на подгибающихся ногах, наталкиваясь спиной на покачивающиеся в танце пары, бормоча с гордой гневливостью:

— Я не лакей, не холуй!.. Вы жестоко ошиблись… Я актер!.. Вы не имеете права. Я пожалуюсь хозяину квартиры, и вас попросят уйти за хамское поведение. Вы… вы невежа! Кто вы такой?.. Я — Тушков! А кто вы?

Александр встал, сказал с подчеркнутым сочувствием:

— Ну как вы невоспитанны, товарищ актер… — но тут от стола, лениво косолапя, по-медвежьи придвинулся Твердохлебов, заприметив своими красными от хмеля глазками какой-то непорядок подле дивана, движением клещеподобной руки приостановил отступление и гневливую речь актера, проговорил сбавленным басом:

— А это откуда свалилась тыловая какашка? Это он с тобой никак некрасивые арии поет, Сашок? Попугать его, что ли, ради приличия?

И, сделав зверское лицо, выставив перед собой громадные скрюченные пальцы, будто для кровавого нападения, Твердохлебов хищно присел, издавая медвежий рев: «Смир-рно, тыловой таракан!», отчего молодой человек, в страхе выпучив глаза, пригнул шею и боком-боком рысцой кинулся к двери, взвизгнул:

— Моей ноги здесь больше не будет!

Возле дверей в переднюю он на миг показал съеженную спину, как бы ускользающую от острия ножа, нацеленного вонзиться между лопатками, и исчез, выпорхнул вон из комнаты.

— Бегун, — удовлетворенно отметил Твердохлебов и, потирая клешни умывающим жестом, повернул к столу.

Против ожидания Александра зоологическое рыканье не произвело на гостей большого впечатления; здесь, по всей видимости, привыкли к разного рода экстравагантным выходкам и неожиданностям в этой разношерстной молодой компании. Среди разогретого вином галдежа, ярых споров, звона стаканов, смеха, анекдотов, оглушаемых нескончаемым нытьем патефона под слитое шарканье ног по паркету, только некоторые вскользь оглянулись на Твердохлебова, принимая его взрыв за дурачество не очень остроумного толка. Александр же упал спиной на диван и захохотал, увидев эту оскорбленную, упорхнувшую в смертельном перепуге спину актера.

— Ну, старшина, ну боксер, контузил голосовыми связками бедного парня! Твердохлебов, знаете, в «катюшах» служил. Уверяю вас, Нинель, ваш друг заикаться начнет от испуга! А ведь Миша только пошутил.

— Ужасно грубо… я не знаю, как это назвать! Неужели вам не совестно то и дело применять свою силу! Вы чувствуете себя хозяевами жизни, да? Перестаньте веселиться, это пошло!

Он увидел ее ставшее неприязненным лицо и сказал с примирением:

— Перестаю. Вы сказали, Нинель, — мы хозяева жизни? А что? Вполне возможно и справедливо.

— Вы — хозяева? Это интересно! — Ее темные разъятые любопытством глаза вплотную придвинулись к его лицу, и он утонул в глубине блестящих зрачков.

— Интересного тут мало, но за войну у многих из нас клыки и когти выросли.

— Вы в этом уверены? Волчата превратились в волков?

— Может быть.

— И что же вы будете делать?

— Никто из нас не намерен давать себя в обиду.

Она отклонилась к спинке дивана.

— Господи, каким образом? Почему этот Миша пострижен, как арестант или уголовник?

— Что это значит?

— Ну, как арестантов и уголовников стригли в России. Во времена Достоевского.

Он слегка покривился.

— Нинель, вы допускаете обидные вещи.

— Я вообще глупая баба.

Он сделал попытку улыбнуться.

— Вы подобны ветви ивы, как сказал Эльдар.

— Перестаньте. Я знаю, что у меня хорошо и что плохо.

— Так вот. Он пострижен потому, что ранен в голову. И его лечат. Как лечат — не знаю. Парень он — честнейший!

— А вы?

— Что я?

— Да и вы как будто не такой уж плохой парень, — сказала она с насильственным смехом. — И вам здесь нравится? А ради чего нам надо быть в этом бедламе? От одного патефона с ума сойти можно! Пойдемте лучше танцевать, а?