Юрий Бондарев - Непротивление

— Какая глупость! Это — допрос? Оставьте меня в покое! Пустите! Я закричу сейчас! Я устрою скандал! Вы садист!

— Скандал? На здоровье… но вы мне не ответили. Запомните: «И какою мерою мерите, такой и вам будет мерить», — сказал в Нагорной проповеди Христос. Вы читали Библию?

— Нет! И не хочу! Пустите меня, иначе… я ударю, несчастный мусульманин!

— Ударяйте, я краснею за вас. Грешен: я против непротивления. И договоримся: кричите, что я садист, я буду реветь, как голодный осел, что вы мужеженщина из публичного дома Калигулы. Так почему вы произнесли слово «банда»?

— Пустите меня, дурак!

Она выговорила это, раздувая ноздри чуткого носа, широко раскрывая завесу ресниц, в ожесточенных глазах ее была пепельная мгла. Вырываясь черной извивающейся змейкой, откидывая назад голову, отчего некрасиво выгнулось белое нежное горло, она толкнула Эльдара в грудь и, стуча высокими каблуками, отбежала к дивану, где сидел Александр, порывисто опустилась рядом с ним, обдав запахом приторных духов, потрясла рукой, сжимая и разжимая пальцы, жалобно проговорила:

— Защитите меня, пожалуйста, от этого шизика, я не хочу с ним танцевать, он мне чуть руку не сломал!.. — И, взмахивая неестественно длинными ресницами, попросила с капризной и вместе умоляющей гримасой: — Дайте хоть глоток вина отпить, а то у меня голова разболелась от грубости этого длинноволосого пророка!

— Вы не хотите подойти к столу? Я сейчас принесу вам вина, — сказал Александр. — Вас звать Нинель?

— Я не хочу ждать. Да, меня звать Нинель. А вас Александр, кажется?

В первую минуту Александр подумал, что в этой пестрой компании никто не стесняется ни в действиях, ни в словах, но привычно заставляя себя не удивляться, протянул ей стакан с вином, не удерживаясь, чтобы сказать:

— Вы здорово напылили. Наговорили Эльдару оскорбительные вещи. Я бы не смог стерпеть.

— А что бы вы сделали? Возьмите свой стакан. Какое-то противное кислое вино. Вы его пьете вместо водки? Так что бы вы сделали, хотелось бы знать?

— Взял бы вас за руку, вывел в середину танцующих и как следует шлепнул по попе… Простите, по тому месту, где спина теряет благородное название.

— Попробовали бы только! Я отвесила бы вам пощечину!

— Ну, это не самое страшное. Что такое ваша пощечина — комариный укус? Когда при бомбежке на голову обрушиваются глыбы земли — это дело другое.

— Опять о войне? Как надоело!

— Мне тоже.

— Вот как? А я думала, что вы сидите тут как военный Чайльд Гарольд…

Она замолчала, потому что к дивану подошел Эльдар, застыл в покорной позе, затем нижайше поклонился, так что волосы свесились вдоль худых щек, произнес не то серьезно, не то иронически молитвенной скороговоркой:

— Извините, извините, на равнинах моей души взросло дерево скорби. Я был грешен…

— Добрые люди, честной народ, праведные христиане и правоверные! Что он тут делает? В чем кается? — раздался громкий, резковатый голос, и невысокий парень с коричневой бородкой вокруг веселого красноватого лица, изъеденного ожогами, как оспой, приблизился от стола к Эльдару и погладил его по затылку. — На каком основании отбиваешь поклоны, грешник? Дилетант! Верхогляд! Головной резонер!

Александр понял, что это был Билибин, друг Эльдара, с которым они учились и не доучились в университете; следы страшных ожогов на его лице (такие лица Александр видел не раз) безошибочно выказывали бывшего танкиста, горевшего в танке. Он, Билибин, видимо, прошел через сложную лицевую операцию, спасшую местами его кожу, негустая бородка не везде прикрывала изъяны военного уродства, а острые синие глаза в щелках безресничных век лучились горячо, как будто в них не было памяти о том дне, когда бронебойно-зажигательный снаряд пробил толщу брони и невозможно было или не хватило сил сразу открыть верхний люк, чтобы вылезти из огня… Увидев изуродованное лицо Билибина вблизи, Александр, как всегда при знакомстве с фронтовиками, попытался угадать, на каком направлении воевал он, где подбили танк — не на Курской ли дуге в сорок третьем? И хотел заговорить с ним, но Билибин опередил его:

— Познакомимся. Роман. О тебе Аркаша сказывал, что ты в разведке трубил. — Его рука была тоже в розоватых шрамах, тоже обожженная, будто соединенная перепонками между пальцами, небольшая, слабая, ребячья на вид, но рукопожатие было непредвиденно сильным, и голос его прозвучал бодро: — Смерть нам не смерть, а жизнь вечная.

— Что это значит? — спросил Александр. — Что за лозунг?