Юрий Бондарев - Непротивление

— Почему «лозунг»? Слова Дмитрия Донского перед Куликовской битвой, а в войну девиз танкистов да разведчиков, думаю, по степени риска. Так?

— Нет, не так. У нас в разведке говорили иначе: прощай, Родина. Если по степени риска. Проще и яснее.

— Святые воины, как все это надоело! Вы все как закупоренные войной! Раскупорьтесь, станет интересней жить.

Нинель отклонилась на диване, округлила тонкие смоляные брови и нехорошо засмеялась.

— Милые мальчики, вы сидите в окопах и не хотите вылезать?

— Все! — вскричал Билибин. — Да здравствуют женщины-мироносицы! Без них мы провалились бы в тартарары! Всякое деяние — благо. Духовное особенно, сказано в послании апостола Иакова. Танцы — благо полудуховное, сказано мною. И тем не менее… Я приглашаю вас, Нинель, сделать со мной несколько па. Магометанин, полагаю, вас замучил проповедями. Тем более танцует он как молодой козел на барабане.

Он сделал приглашающий жест, его округленное шкиперской бородкой лицо, изрытое оспинами шрамов, страшновато изображало кавалерскую удаль, а глаза из-под припухших век играли, лучились прежним весельем. И несовпадение его изуродованной внешности с внутренним состоянием оживления и раскованности представилось Александру проявлением какой-то выработанной воли, заставляющей думать, что он не намерен чувствовать свою неполноценность и не хочет, чтобы его уродство замечали другие.

— Глас народа — глас Божий. Но, как правило, глас народа — не глас Божий, — возразила Нинель. — Странно до ужаса. Коран, Библия… Что же это вас забросило в религию? Ведь вы стреляли, убивали людей, а теперь что — каетесь? Как это понять в нашем атеистическом государстве? У нас даже старухи неверующие.

— Всеобщая ложь, которая больше похожа на правду, чем сама правда, — запротиворечил Билибин, не доказывая, а шутя. — Как известно, брехнёю свет пройдешь, да назад не вернешься.

И бравым жестом гусара-волокиты он подал ей руку, всю исковерканную ожогами, розовую, с перепончатыми лягушачьими соединениями меж пальцев. А она подняла густо-черную завесу ресниц, нерешительно глядя на его лицо, потом на эту руку, тонкие обводы ее бровей еле уловимо дрогнули, и она сказала притворно-капризным голосом:

— Устала. Посижу на диване с Александром. Тем более — он трезв, а вы уже надрались, мальчики. Так же, как и я. Адью, милые.

Эльдар, стоявший перед диваном в позе терпеливого молчания, должно быть, заметив полубрезгливое вздрагивание бровей Нинель, взял за локоть Билибина, сказал со сверхсерьезностью:

— О несчастный врачеватель духа, делаем поворот кругом и идем к столу, там ты будешь пить то, что и монахи приемлют.

— Когда пригубите, принесите и мне бокал вина, — попросила Нинель.

— Слушаемся, царица, — поклонился Эльдар шутовски.

И, хрупкий рядом с широкоспинным, коренастым Билибиным, обходя танцующих, повел его к столу, где толпились, шумели гости, перемешались гимнастерки и пиджаки, где все говорили одновременно и никто никого не слушал.

«Действительно, странные ребята, — подумал Александр, видя, как Эльдар уважительно вел к столу Билибина, и завидуя их товариществу. — Но как неприятно было видеть что-то такое, похожее на брезгливость, в лице Нинель, когда Билибин подал ей руку. Что это за бабенка, которая сидит рядом со мной и украдкой рассматривает меня сквозь свои опахала-ресницы? Но это, пожалуй, вино ударило мне в голову».

Он поставил недопитый стакан на пол и посмотрел на нее без стеснения, с некоторых пор понимая (после возвращения в мирную жизнь), что долгие подходы к цели являются только препятствием и воспринимаются как неопытность «вислоухих штатского разлива».

— Принести вам вина? — спросил он развязно-предупредительно. — Давайте выпьем вместе, мне хочется с вами чокнуться и наговорить вам глупостей и объясниться в любви.

— А мне — нет. Сейчас не хочу ни капли. Вы что — умеете объясняться в любви? А куда денете свой фронтовой лексикон?

Она закинула ногу на ногу, охватила руками округленно обтянутое платьем колено, с опущенными ресницами сидела в спокойной, независимой позе, еще сохраняя в изгибе губ снисходительный след улыбки после разговора с Эльдаром и Билибиным; приторный, какой-то восточный запах духов касался Александра, туманил голову внезапным воображением о тайной прелести ее тонкого тела под этим черным, как лак, платьем. И он сказал первые пришедшие слова, совсем не то, что хотелось ему сказать:

— Знаете что, Нинель, по-моему, эти ребята… Эльдар и Роман, влюблены в вас оба…