Юрий Бондарев - Искушение

А дождь не переставал, моросил в городке по-осеннему, быстро сгущая сумерки в ранний вечер, и уже зажглись огни в окнах; влажно засветились еще не опавшие листья в поникших палисадниках, в пустынных улочках выплыли из голых ветвей, распустили желтый свет редкие фонари в мелькающих водяных сетках, и по дороге не встретили ни одного прохожего, пока шли до гостиницы.

Да, это была безоглядная пора их молодой влюбленности.

Когда перед женитьбой он представил Юлию матери, по своему желанию приехавшей из Саратова для личного знакомства с невестой сына, мать переспросила испуганно: «Юля? Да что же это за имя такое заграничное, батюшки мои?» — и прикрыла рот ладонью в озадаченности.

— Я вам не понравилась, Анна Петровна? — спросила Юлия и опустилась на корточки перед ней, сидевшей на краешке дивана, и погладила ей руку. — Чем же я вам не понравилась? — опять спросила она, льстиво заглядывая ей в расстроенное лицо.

Мать покачала головой.

— Да имя у тебя какое-то особенное, девочка… И сама ты вроде елки наряженная… вроде игрушка какая… А ведь Игорь парень простой, не из профессорской семьи, как ты, девочка. Жизнью не балованный. У него все в детстве было — и голуби, и хулиганство, и драки с поножовщиной, а отец в мужской порядочности его воспитывал, к книгам и самостоятельности приучал, особо к книгам приучал, да, не балованный… На чистой бухгалтерской работе отец у нас был, библиотеку огромадную имел, а мозоли на руках считал благородством. Как же вы семью-то строить будете? Картошку жарить умеешь? Суп варить? Белье стирать? Пуговицу пришить? Какая же работа у тебя, девочка?

— Я преподаю английский язык на курсах, Анна Петровна, — сказала Юлия, не подымаясь с корточек, виновато блестя глазами, и все ласково поглаживала ей сухонькую руку. — Я ничего не умею, — призналась она и стеснительно добавила: — Но ничего. Я научусь.

— Кое-что умею я, — вмешался Дроздов, зная, что мать не принимает шутки. — Варить суп, жарить картошку и яичницу, делать шашлык на веточках и прочее. Стирать и пуговицы пришивать тоже. За три года тайга научила меня, мама, даже спирт пить.

— А тайга тебя рожать детей не научила? — проговорила мать сурово. — И на кухне стоять не мужчинам надо. Мансипация, мансипация, а рожают не мужчины, а женщины. И грудью детишек кормят, и пеленки стирают, и горшки выносят. У меня их трое было. Один младшенький умер, а Игорь вот и сестра его Зина, слава Богу, живы. Ты прости меня, Юла, но семейная-то жизнь — это не на диване лежать и конфеты мусолить. А тебе и семейное хозяйство вести будет неподручно. Сама тростиночка, пальчики беленькие, личико бледненькое, только глаза у тебя чудесные и есть. Ты уж прости, коли обидела. С мужем жизнь прожить — не поле перейти. А Игорь тоже с характером. И очень он горячий бывает. Ежели обидят. Чисто разбойник. Пара ли он тебе?

— Меня зовут не Юла, а Юлия, и, пожалуйста, не обижайте меня, — сказала тихо Юлия и поднялась с корточек. — Мне жаль, что я вам не по душе. Мне очень жаль…

— И Игорь тебя не знает. Это уж так. Нет, не пара вы, чует мое сердце…

— Мама, ты слишком строго судишь, — снова вмешался Дроздов и сел рядом с матерью, обнял за плечи. — Ну, если нарожаем детей, то как-нибудь справимся. В конце концов ты поможешь.

— На меня не надейся. Я с Зиной живу. Ее детей нянчию.

— Я же тебе сказал, что в тайге всему научился, — повторил он убедительно. — Правда, ни жены, ни детей, ни пеленок там не было.

— Сынок, родной, крепко подумайте! Понимаю: природа свое требует, а вы ее не обманите.

— Кстати, я не хочу иметь детей и не хочу стирать пеленки! Поэтому не гожусь в жены вашему сыну! — вдруг дерзко сказала Юлия, недослушав Анну Петровну, и вскочила, остро застучала каблуками в переднюю, оттуда выглянула, надевая куртку, договорила с негодованием: — Если вы хотите, чтобы ваш сын женился на какой-нибудь толстенной бабище, которая нарожала бы ему двенадцать детей, то я прошу прощения за то, что не отвечаю вашему идеалу! Прощай, Игорь, и не звони. Я позвоню сама, когда будет нужно. Если ты позвонишь первым, мы никогда не увидимся!

Она позвонила через неделю, когда уже уехала мать, и в тот вечер, измученный размолвкой, желанием примирения, он услышал ее голос в трубке, веселый, искрящийся, как если бы между ними ничего не произошло:

— Послушай, Игорь, я готова нарожать тебе двенадцать детей. Только возьми меня в жены, я буду хорошая. Я буду послушная.