Эдуардо Бланко-Амор - Современная испанская повесть

Подбегают женщины: «Что, мы уезжаем?» «Брось! — сердито кричит Рафа. — Ты не знаешь разве, кто это? Как это мы его бросим после такой долгой разлуки! Выпьем еще, и пусть он нам расскажет…» «Сами‑то ничего не рассказываете, а я что ж… Что тут рассказывать!»

Они мне поставили еще выпивки, потом заплатил я, и было уже очень поздно. Превосходные друзья, конечно; я рад был их повидать, но что‑то меня расстроило. Немка молчала как рыба, она не знала ни слова по — испански; Рафа обучил ее пока только ругательствам.

Они ехали из Кабры, где провели месяц отпуска отпетыми бездельниками. Чудесница не сразу выложила мне, что моя мать очень плоха и жалуется, дескать, я ей не помогаю и даже не пишу. «Вы ее видели?» — самый глупый вопрос, какой только можно было задать. Они кивнули, но ничего не сказали, чего уж тут говорить. Но Чудесница продолжала — и не успокаивалась: все старалась показать мне, какие они добрые, как они многим помогают, посылают деньги из Германии, а я что, и так далее. «Не падай духом, — сказал мне Рафа, тот, что с шейным платком, он был моим лучшим другом в десять- двенадцать лет, что я, даже в пятнадцать, ведь, помнится, тогда я подарил ему наваху с перламутровой рукояткой и с надписью: — «Прощай, оставляю тебе эту подружку», а он на следующий день принес мне пояс из монет по два реала, его у меня стибрили в проклятой Куэста‑де — лас- Пердисес. — Не падай духом, приезжай туда, что тебе здесь делать». Я покачал головой, вот и весь ответ.

Уже сидя в машине, Длинноногий спросил, куда я еду, не хочу ли прокатиться с ними.

— Нет, я на мотоцикле, — сказал я, вздернув плечи и смеясь; я то надевал, то снимал солнечные очки. — Не стану же я возвращаться в Мадрид, раз всего несколько часов как оттуда.

— Куда ты поедешь, куда, — ласково напевала Чудесница, желая при прощании загладить нашу размолвку.

— За девочками наверняка. — Длинноногий включил зажигание и нажал на стартер — на мой взгляд, слишком резко: машина еще не разогрелась.

Под шум мотора, когда они уже тронулись, я имел слабинку сказать, что да, «в Торремолиносе у меня под ружка» и, перейдя на крик: «Шведка, я с ней познакомился в Мадриде, она зовет меня, ха — ха, жить без меня не может».

Они тоже отъехали с хохотом, махая руками из окошечек своего «404», но я остался грустный и неприкаянный. С горя выпил еще рюмку коньяку, все пропало, время больше часа ночи, а мне еще ехать и ехать.

Я попросил газету, и мне дали «АБЦ», старую, но для меня это все едино. Я сунул ее за пазуху, под рубашку, и оставил теплую компанию зевак, уснувших перед телевизором. Взгромоздился снова на свой драндулет, бедный «Могученький», он‑то чем виноват, и пустился в путь — в сторону, противоположную той, куда уехали Длинноногий и добряк Рафа.

Сколько‑то километров я проехал, ничего не замечая. Движение на дороге стало совсем редким. На небе высыпали звезды, и, хотя луны не было, мягкий свет высокого неба озарял бледным призрачным сиянием широкие просторы Ламанчи. Мчась на своем «дукати» — глубокой ночью, со скоростью пятьдесят пять или шестьдесят километров в час, как диковинный, слабый, жужжащий москит, — я вдруг почувствовал, что потерялся, затерялся в ночи на бесконечном прямом шоссе, что мне никогда не выбраться ни из мрака, ни из этой прямой, я обречен ехать как потерянный и ничего не понимать, абсолютно ничего, и это чувство было ужасно мучительным и болезненным, и я знал: дело тут не в коньяке.

Так же я чувствовал себя в тот день, когда встретился в Мадриде с нашей старой компанией, прошлой зимой. Они приехали из Франции и заявились ко мне в мастерскую: мол, у их «ситроена» буксуют колеса, он ползет на животе или дьявол разберет что, какое‑то словечко из тех, что они там нахватались, но я отлично понял, они пришли только затем, чтоб я увидел, какие они стали важные, чтобы пустить мне пыль в глаза. Доктор был самый воинственный, мы всегда с ним были на ножах, он только и трепался что про своих девиц и про свою chambre [19] Комната (франц.). , про то, как он приводит девиц к себе в chambre, только и слышалось «chambre» да «chambre» и невесть сколько тысяч франков, словно имеет дело с болваном. Остальные не вели себя по — идиотски, особенно Припарка, он был такой же молчаливый и приветливый как всегда, да и Гримаса и Пако Фельдшер. Всю ночь они возили меня из одного места в другое, точно взялись показать мне Мадрид, особенно Мадрид la nuit, то бишь ночной, и каждый раз, как мы карабкались вверх по гравию и Доктор жал на газ изо всех сил, он приговаривал: «Смотри, как она поднимается по склону, как идет вверх, как встает на дыбы… Такие пожирают дороги, глотают шоссе. Да, акула, настоящая акула [20] Одна из моделей «ситроена» 50–х годов внешне напоминает акулу. …» Ученый даже хотел напоить меня допьяна. «Ну‑ка, я покажу тебе, что там пьют французы» — и попросил ведерко из пластика в том баре на площади Кеведо, опрокинул туда десять или двадцать бутылок «Агила», а потом откупорил литр «Терри» и все смешал. Образовалась густая охряная жидкость, темная, с желтой пеной. Он все взболтал и разлил в пять громадных кружек. «Ты перепутал, — сказал ему Пако, — это пьют не французы, а американцы»; думаю, он сказал так, чтобы ему досадить, потому как тоже начал раздражаться, Припарка, смеясь, кивнул, и, покамест он постукивал каблуками в такт мелодии, которую Гримаса отбивал ладонями на столе, а Фельдшера выворачивало наизнанку после второй кружки, я все терпел и терпел пакости Доктора — и так несколько часов подряд — и наконец показал ему. Я был в бешенстве, особенно из‑за остальных, и припомнил ему, как всего лишь несколько лет назад он ходил по городу, поднимался в квартиры, звонил у дверей и, когда отворяла служанка, выдавал себя за врача и начинал ее щупать, нахально лез под юбку и все такое, «теперь разденьтесь, это профилактический медицинский осмотр, началась, видимо, эпидемия…», пока не вмешалась полиция, и им всем пришлось уехать, срам, да и только, я по крайней мере таким порокам не подвержен, и нечего мне заливать про chambres, американские напитки и прочее дерьмо. Но он меня не слышал, потому что свалился под стол, да к тому же я торопился.